Заговор Рогана, предыстория: беглая гортензия

Прежде чем начать повествование о странном заговоре шевалье Рогана и не менее странном его разоблачении, нужно сказать несколько (ладно, довольно много) слов о том, как вообще могло случиться, что Луи де Роган, полковник гвардии, главный королевский ловчий и товарищ юности короля (то есть, человек, чье положение при дворе считалось неколебимым) вдруг вообще оказался в немилости.

То есть, конечно же, шевалье Роган вел себя… заносчиво, особыми полезными талантами не отличался, зато развел богатую и местами неожиданную личную жизнь – и не особенно ладил с госпожой де Монтеспан (или, наоборот, в какой-то момент слишком хорошо с ней поладил, а потом что-то пошло не так). С другой стороны, все, кроме последнего, вообще не являлось ни поводом, ни даже предлогом для опалы.

Официальный предлог и повод, впрочем, существовал – и выглядел он потрясающе. Вот так:

Гортензия Манчини была любимой племянницей кардинала Мазарини – и унаследовала его имя и состояние. Гортензия Манчини, росшая при дворе (как и прочие «мазаринетки») всю жизнь была сказочной красавицей и к тринадцати годам глаз на нее положили будущий король Англии Карл II, герцог Савойский – и собственно Людовик XIV. Причем, первые два – в твердом намерении жениться. Кардинал Мазарини изгнаннику Карлу отказал – брак с ним представлялся ему делом ненадежным (большая ошибка, как раз вскоре после отказа Карла позвали обратно на трон), с герцогом Савойским – торговался и не сторговался (тот хотел в приданое две крепости), а выдал в 14 лет перед самой смертью за сына старого друга Армана-Шарля де Лапорта, маркиза де Ла-Мейере… который вместе с рукой прекрасной Гортензии получил герцогский титул, имя и буквально неисчислимые богатства кардинала. 

Казалось бы, муж на зависть – двадцать девять лет, знатен, красавец, богат, блестящая карьера впереди, и вдребезги влюблен.  

Одна беда. Впал в религию и не просто так – а в ту самую «кабалу святош», так что к моменту заключения брака уже ходил наперевес с идеей, что в этом мире греховно совершенно все.

Нет, все.  Нет, вообще все. Он приказал выбить служанкам в доме передние зубы – чтобы не соблазняли окружающих улыбками. (К зубам у него вообще было какое-то особое отношение, потому что впоследствии он пытался было спилить передние зубы собственной дочери – чтобы лишить ее привлекательности и тем спасти от ада, но тут уж даже ко всему привыкшая родня встала на дыбы и от славной идеи пришлось отказаться.) Он запрещал женщинам в своих владениях прясть на людях и особенно быть доярками… потому что вымя же… вы же понимаете – вымя. А они его… мнэээ… мнут. Соблазн! Неудержимый! 

Унаследовав от кардинала Мазарини восхитительную его коллекцию произведений искусства, герцог долго воздерживался от контакта, а, наконец, посмотрев, обнаружил, что они там голые! Все! Ну почти все. Ну не всегда целиком. Но голые! Поэтому в один прекрасный день он явился в галерею, вооружившись черной краской, кувалдой и ножницами – и ликвидировал все неприличие. На картинах – закрасил, статуям – поотшибал, а гобелены – кастрировал ножницами. (Чем вызвал негодование всех, включая короля. Не нравится – подари, продай, завесь, наконец, калечить зачем?)

Жену немедленно окружил шпионами, отобрал у нее приданое и драгоценности, вваливался ночью в поисках любовников, таскал с собой беременную (или сразу после родов) по инспекциям в дальние провинции и по военным лагерям (селил беспременно в какой-нибудь развалюхе на отшибе, чтобы туда никто не добрался и чтобы не случилось какого греховного удобства) – и требовал, чтобы не менее четвертой части дня она посвящала молитве. Отмаливала грехи плоти (четверо же детей, очень грешно).  Заподозрив (возможно, не без оснований), что жена впала совсем уж в грех с соседкой своего пола – законопатил обеих в монастырь. Да, в один.  Да, вместе.  Нет, мы не знаем, что он думал[1].)

Причем, если вы полагаете, что муж Гортензии в своем неуклонном стремлении отредактировать окружающий мир в сторону добродетели ограничивался произведениями искусства, служанками, доярками и женой – вы ошибаетесь. Его аппетиты воистину не знали границ.

В ноябре 1664, королева Мария-Терезия родила недоношенного ребенка, девочку, которая прожила менее двух месяцев; роды королева перенесла плохо, некоторое время врачи считали, что ее жизнь в опасности. Г-н герцог де Мазарен не нашел лучшего времени, чтобы явиться к королю и сообщить, что прошлой ночью видел во сне лично архангела Гавриила и тот велел ему передать королю, чтобы тот покаялся и дал отставку своей любовнице, мадемуазель де Лавальер, ради блага всей нации. Согласно мемуаристам, король, не изменившись в лице, ответствовал, что беспокоиться не о чем, ибо Гавриил у него сегодня уже был и доложил, что месье де Мазарен – спятил[2].

Казалось бы, в этих обстоятельствах уехать от мужа и добиться через суд права жить раздельно и раздела имущества (а прекрасная Гортензия, исходно ничего не имевшая против брака, за несколько лет такого обращения вполне докипела до этого решения) проще простого… вся страна, включая короля, вслух говорит, что г-н герцог безумен. Но увы. Удалось только первое – временно отселиться к родне. Кабала святош же.  Парижский парламент той своей частью, которая решала эти вопросы, был полон друзей и союзников герцога, а также сторонников ненарушимой святости брака и полной власти мужа, а недостающее число голосов было легко купить (состояние покойного кардинала позволяло).  

Вероятность, что ее просто вернут мужу силой, росла с каждым днем и Гортензия уже не Манчини решила, что покидать тут нужно не мужа, а юрисдикцию, в которой творится такое безобразие. То есть, бежать из страны, от парижского парламента подальше.  Выбраться в Милан к сестре и все судебные дела вести оттуда. 

И вот здесь мы возвращаемся к Рогану и немилости: сбежать Гортензия сбежала и успешно. А помогли ей брат, Филипп де Невер, и друг из старой их дворовой, то есть придворной, компании – шевалье Роган, предоставивший лошадей, один из экипажей и лакея.  

Побег удался – а дальше вышла неприятность. Выбравшись из страны, Гортензия написала брату и Рогану письма, где в очень решительных выражениях высказывала свою благодарность за прекрасно организованный побег. Безграничную, в общем, благодарность. И поручила отправить собственному слуге. Слуга то ли взревновал к новенькому (лакей, полученный в подарок Рогана оставался с хозяйкой, пока этот возился с почтой), то ли вообще не любил Рогана и заодно хозяйку, то ли был наделен растяпистостью, достойной Паганеля. В общем, письмо Рогану он не просто не отправил, он его забыл на каминной полке там, где они останавливались – и где его благополучно нашел посланный вдогонку за Гортензией офицер ее мужа. 

Дальше вышел скандал. «Сбежала от безумного мужа» – это одна история, «сбежала к любовнику» – совершенно другая. Парламент почувствовал себя оскорбленным в худших чувствах, обездоленный герцог тут же получил от него на руки документ, позволяющий арестовать жену, где угодно, а Его Величество, все еще благосклонный к герцогине (потом он выписал ей небольшую пенсию), начисто утратил всякую благосклонность к Рогану (ну крадешь ты общих знакомых, так хоть не подписывайся) – и отставил его отовсюду. Роган тоже оскорбился – и сначала от возмущения впал в долгосрочный кутёж (не знаем, как бы это могло помочь делу), а потом ударился в заговор… с уже известным финалом.

Ну а Гортензия Манчини жила сначала в Милане, потом переехала в Савойю – под покровительство бывшего жениха, охотилась, танцевала, писала мемуары (в 17 веке, женщина!), издала их при жизни (первый случай!) – и даже не жаловалась на скудость пенсии и прочего, потому что зато «Никакого! Герцога! Де Мазарена!» 

После смерти Карла Эммануила II Савойского перебралась в Лондон – и некоторое время была возлюбленной того самого Карла II, которому некогда отказал ее дядя… Официальной фавориткой, между прочим, с пожизненной пенсией в 4 тысячи фунтов (вдвое больше жалования министра, ну так и обязанности тяжелее). Не очень задержалась на должности, ибо любовнице короля все же не положено по штату заводить собственных любовников, а уж тем более – водить близкое знакомство с незаконной дочерью этого короля от другой любовницы, а уж тем более устраивать с нею фехтовальные поединки в парке… в одних ночных рубашках, к восторгу публики. В какой-то момент Карл даже пенсию было отменил – но потом решил, что лично ему как-то даже и неприлично от кого-либо требовать верности и строгого поведения, и пенсию вернул (и даже умудрился как-то добыть из Франции часть украденных мужем драгоценностей Гортензии).

Так она и жила – хозяйкой одного из лучших лондонских литературных и светских салонов, писала, пользовалась неизменной благосклонностью двора, кто бы ни сидел на троне (после Славной революции ее пенсию, было, отменили – но через некоторое время половину вернули на место, то есть, стали платить просто как министру – и то сказать, народное достояние, многие завсегдатаи ее салона, включая, например, Афру Бен, лежат теперь в Вестминстерском аббатстве). Муж продолжал осаждать ее – и даже добился внесения пункта о ее возвращении в какое-то мелкое соглашение… но из Лондона ему сказали, что рады бы вернуть – да за Гортензией Манчини числятся немалые долги, а закон воспрещает должникам покидать страну. Так что увы вам, вот выплатит долг, тогда забирайте, а пока - руки прочь от нашей культурной институции.

Что муж и сделал – после ее смерти (потому что при жизни, случись ему выплатить ее долги, Гортензия  бы просто с удовольствием наделала еще). Выкупил тело у кредиторов, приказал набальзамировать и, путешествуя для собственного удовольствия и по служебной надобности, целый год возил с собой гроб. Дорвался. А потом – то ли по настоянию церковников, то ли по забывчивости – оставил гроб вместе с мумией в церкви Богоматери Льесской, славной своею черной Мадонной, привезенной из Святой Земли.  И многочисленные паломники, невесть как связав мумию с Мадонной, принялись молиться у гроба Гортензии и поклоняться ему. Начались было чудеса – но тут умер муж и, согласно его завещанию, гроб Гортензии извлекли из церкви и, наконец, похоронили вместе с ним… в гробнице кардинала Мазарини.

Что тут можно сказать: на месте Армана-Шарля де Лапорта авторы не рискнули бы проводить вечность в этой компании.

[1] Больше всего от решения пострадал, естественно, монастырь.  Поскольку две юные прелестные девятнадцати-двадцатилетние дамы там последовательно и параллельно:  соревновались в беге с любимыми борзыми в монастырских коридорах (дамам разрешили собачек, полагая, что это болонки… а это были не болонки); подливали краску (разную) в емкости со святой водой; изображали привидения; пытались сбежать через каминную трубу (что навело на предыдущую идею); застревали везде, куда проходила голова, хотя бы одна; учинили потоп – в мемуарах Гортензия утверждала, что это был несчастный случай: они хотели помыть ноги, им не дали тазик, они набрали воды в ящики от старого комода, ящики оказались глубокими, но рассохшимися, полы – тоже. Протекло на три этажа вниз.  Согласитесь, явное недоразумение.

[2] Потому, когда после побега Гортензии герцог примчался к королю в три утра с воплем «Где моя жена?», король сдержанно поинтересовался: «А вам ангел не рассказывал?» – и погоню посылать решительно отказался.