Непобедимый Кэнон

Человечество в своем развитии прошло три стадии. Первая — когда человек был умнее обезьяны. Вторая — когда человек был умнее машины. И третья, нынешняя, — когда машина умнее человека, но прикидывается дурочкой, чтобы тянуть из него деньги.

Я всю жизнь занимаюсь тем, что пытаюсь подружить человека с техникой. Это, доложу я вам, сложнее, чем помирить кошку с собакой. Потому что у кошки и собаки есть логика, а у современной техники есть только маркетинг.
Раньше, лет тридцать назад, инженеры были главными людьми. Они сидели в белых халатах и думали: «Как сделать так, чтобы эта штука работала сто лет?» И делали. У меня дома стоит холодильник «ЗиЛ». Если начнется ядерная война, я залезу в него и выживу. А потом выйду и он продолжит морозить.

А сейчас главные люди — маркетологи. Они сидят в модных лофтах, пьют смузи из сельдерея и думают: «Как сделать так, чтобы эта штука сломалась ровно через день после окончания гарантии, но клиент при этом был счастлив и купил новую?»
Это искусство! Это высший пилотаж подлости!

Ко мне в мастерскую зашел мужчина. Вид у него был виноватый, как у человека, который изменил жене, но не с женщиной, а с гаджетом.
В руках он держал коробку, перемотанную скотчем.
— Доктор, — сказал он, ставя коробку на стол. — Посмотрите. Только не смейтесь.
Я открыл. Внутри, в гнезде из пенопласта, лежал Он. Canon LBP-2900. Святой Грааль печатного дела. Аппарат, который выпускали тогда, когда Грета Тунберг еще ходила пешком под стол и не знала, что у нее украли детство.
— 2900-й... — выдохнул я с уважением. — Или HP 1010? Они же братья-близнецы, разлученные в детстве злой корпорацией.
— Кэнон, — с гордостью сказал мужик. — Я купил его, когда доллар был по тридцать.
— Золотое время, — кивнул я. — Что с ним?
— Не тянет, — вздохнул клиент. — Бумага застревает. Скрипит. И жена пилит. Говорит: «Выкинь этот гроб, он не вписывается в фэн-шуй. Купи беленький, с Wi-Fi, чтобы с айфона печатать рецепты смузи».
Я посмотрел на него сурово.
— Жену, — говорю, — можно поменять. Принтер — нет. Вы понимаете, что держите в руках? Это же скрипка Страдивари, только из пластмассы! Это Мона Лиза, которая умеет печатать накладные!

Я вынул картридж. Q2612A. Ну, или 703-й. Это неважно. Это Идеальный Картридж. Если бы Бог создавал картриджи, он создал бы именно этот.
Смотрите. Бункер для отработки — огромный, как багажник «Волги». Бункер для тонера — бездонный. Никаких чипов. Никаких микросхем, которые кричат: «Я пустой! Купи меня!». Этот картридж молчит. Он, как настоящий самурай, готов служить до последнего вздоха, а потом сделать харакири, быть перезаправленным и служить снова.

— А я, дурак, пошел в магазин, — признался клиент. — Думал, послушаю жену.
— И что? — спросил я, зная ответ.
— И то. Подходит ко мне консультант. Молодой, зубы белые, глаза пустые. Говорит: «Возьмите вот этот Эйч-Пи. Он умный. У него есть функция "HP+Smart-Subscribe-Cloud-Connect"». Я спрашиваю: «А печатать он умеет?» А он: «Печать — это вторично. Главное — это экспириенс. Вы должны создать аккаунт, привязать карту, сдать анализ крови и подтвердить, что вы не робот. И тогда, если звезды сойдутся, он напечатает вам пробную страницу. Но если у вас кончится интернет, он превратится в кирпич».
— Вот! — поднял я палец. — В этом суть. Они хотят контролировать каждый ваш шаг. Современный принтер знает о вас больше, чем налоговая. Он знает, что вы печатаете, когда и зачем. А этот, — я похлопал старичка 2900 по крышке, — он могила. Он не стучит.

Я разобрал аппарат. Внутри было пыльно, как в гробнице фараона. Но все шестеренки были целы. Потому что тогда делали из пластика, а не из переработанных йогуртовых стаканчиков.
— Тормозная площадка стерлась, — поставил я диагноз. — И термосмазка высохла.
— Это лечится? — с надеждой спросил клиент.
— Это лечится любовью и спиртом, — ответил я.

Я взял ватную палочку. Взял специальную смазку, которая стоит дороже черной икры. Смазал термопленку. Она заблестела.
Достал резинку захвата. Снял её, вывернул наизнанку. Это старый трюк. У резинки две жизни, как у кошки девять.
Потом взялся за картридж. Вынул пробку. Засыпал тонер. Не жалея. Сыпал так, словно солил суп для любимой тещи. Тонер черный, летучий, въедливый. Руки черные, лицо черное.
— Вы похожи на шахтера, — заметил клиент.
— Я добываю истину, — ответил я, вытирая лоб рукавом. — Истина в том, что прогресс — это миф. Нам впаривают одноразовые вещи, называя это инновациями. Телефон живет два года. Машина — пять лет. А этот Кэнон переживет нас всех.

Я собрал всё обратно. Включил в розетку.
Щелк. Вжжжжж.
Звук был родной, плотный. Механика запела.
Вставил лист бумаги. Нажал «Печать».
Принтер не спрашивал пароль от Wi-Fi. Не просил обновить драйвер. Не требовал купить подписку.
Он просто взял лист. Уверенно, мощно. Прогнал его через печку. И выплюнул в лоток.
Лист был теплый. Текст — черный, как ночь в деревне.
— Работает... — прошептал клиент. — Господи, он работает!
— И будет работать, — сказал я. — Еще лет десять. Пока не сотрутся шестерни. Или пока не запретят электричество.

Клиент расплатился и ушел, прижимая коробку к груди. Он шел по улице, полной людей со смартфонами, умными часами и беспроводными наушниками. Все эти люди были рабами своих вещей. У них садились батарейки, терялась сеть, глючили приложения.
А он нес домой Свободу. Свободу печатать то, что хочешь, и когда хочешь.

Я закрыл мастерскую. Вышел на улицу.
Мимо проехала беспилотная машина такси. Она остановилась на перекрестке и не ехала, потому что потеряла связь с сервером. Пассажир внутри бился в стекло, как муха.
Я усмехнулся.
Достал из кармана старый кнопочный телефон. Он держал зарядку неделю.
Позвонил жене.
— Алло, Люся? Купи хлеба. И тонера.
— Тонера? — удивилась она. — Ты же суп хотел.
— Тонер важнее, — сказал я. — Суп съешь и забудешь. А напечатанное слово остается. Особенно если оно напечатано на Canon 2900 с идеальным картриджем.

Потому что совершенство нельзя улучшить. Его можно только сломать. Но мы не дадим.
Изолента у меня еще есть.