Наследство от дяди

Гриша был человеком, у которого полоса неудач имела цвет, вкус и запах подгоревшей манной каши. Он работал в такси по призванию: его призывали туда, где нормальный человек не поедет, а умный — не выйдет.

И вот — наследство. Дядя Жора. Человек, который в девяностые умудрялся продавать воздух в банках, подписывая его "Аромат свободы". Он ушел, не попрощавшись, но оставив квартиру на Арбате и загадку в душе.

Гриша вошел в квартиру. Запах стоял такой, что его можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло эпохой первоначального накопления пыли. Дверь за спиной захлопнулась с таким звуком, будто заколотили крышку гроба.

— Ну, здравствуй, наследничек, — проскрипел в голове голос дяди Жоры. — Не разувайся. Тут полы последний раз мыли, когда доллар стоил шесть рублей.

Комната напоминала склад декораций к фильму-катастрофе. Это был не беспорядок. Это был хаос, систематизированный по годам. Слева — гора видеокассет с фильмами для взрослых, которые от старости стали фильмами для очень старых. Справа — Эверест из пуховиков, из которых перья лезли с настойчивостью эмигрантов. Посредине — баррикада из коробок с маргарином "Рама", который, кажется, переживет ядерную зиму.

Из-за баррикады вынырнул кузен Валера. Валера был скользким типом. Если пожать ему руку, потом хотелось пересчитать пальцы. На нем был пиджак такого цвета, что светофоры краснели от стыда.

— Гриня! — завопил Валера, пытаясь обнять кузена, не выпуская из рук монтировку. — Мы в дамках! Мы в шоколаде! Мы... в истории!

— Мы в дерьме, Валера, — меланхолично поправил Гриша, отдирая от подошвы прилипшую наклейку от жвачки "Турбо". — Тут убираться лет двести.

— Ты мыслишь как пролетарий! — обиделся Валера. — Это не грязь. Это активы! Дядя Жора говорил про Сейф. Там... — Валера закатил глаза так, что остались одни белки, — там то, ради чего мы жили. Векселя. Акции МММ. Ваучеры на владение Чукоткой.

Они начали поиски. Гриша поднял утюг. Тяжелый, чугунный. Таким можно гладить рубашки, а можно — конкурентов.
— Смотри, — сказал Гриша. — Тостер.
— Это не тостер, — отмахнулся Валера. — Это прибор для шифрования голоса. Дядя был шпионом. Или параноиком. Что в принципе одно и то же.

«Ищите, ищите,» — хихикал призрак дяди. — «Кто ищет, тот всегда найдет... проблемы.»

Спустя вечность они нашли Ящик. Он стоял под ванной, укрытый старым ковром с оленями. Олени выглядели так, будто их уже подстрелили. Ящик был железный, ржавый и неприступный, как мораль старой девы.

— Вскрывай! — шепнул Валера. У него потек пот, смывая тональный крем надежды.

Скрежет. Удар. Еще удар. Крышка отлетела, ударив Валеру по лбу. Но он не заметил. Он нырнул внутрь.
— Бумаги... Гербовая печать... Гриня, мы олигархи!

Валера выхватил пачку. Поднес к глазам.
— "Квитанция". "Штраф за переход Садового кольца в неположенном месте". 1993 год.

— Читай дальше, — сказал Гриша, чувствуя, как внутри разливается спокойствие человека, который знал, что чудес не бывает, но все равно надеялся.

— "Задолженность по алиментам гражданке Никаноровой". "Иск за порчу лифта путем написания слова из трех букв". "Пени за неуплату налога на бездетность".

Ящик был полон. Это была бухгалтерия абсурда. Дядя Жора не платил никому и никогда. Это была его жизненная позиция.

— А где деньги? — спросил Валера у потолка.
С потолка упал кусок штукатурки. Прямо Валере на плечо. Похоже на погоны.
— Вот, — Гриша нашел записку. — "Племяннички. Деньги портят человека. А отсутствие денег делает его изобретательным. Я оставляю вам мои долги. Кто оплатит — тот и мужик. Валерка, не воруй огурцы, они с 89-го года, пронесет."

Валера позеленел. Он слился цветом с маринованными огурцами.
— Я... я пошел. У меня встреча. С прокурором. То есть с инвестором.
Он исчез, оставив после себя легкий запах серы и дешевого одеколона.

Гриша остался один.
«Ну что, философ?» — спросил дядя. — «Будешь платить?»
— Буду, — сказал Гриша. — Платить той же монетой.

Утром Гриша просто открыл дверь настежь. На картонке от телевизора написал углем: "Вход в прошлое. Дорого". И сел ждать.
Первым зашел лысый человек в очках, которые стоили дороже, чем весь этот дом. Он долго смотрел на утюг. Нюхал пыль. Читал штрафы дяди Жоры, шевеля губами.
— Гениально, — прошептал он, вытирая скупую слезу. — Это же точь-в-точь моя комната в общежитии в Воркуте. Я покупаю этот катарсис. Вместе с запахом.

Гриша вышел на Арбат. В кармане была приятная тяжесть, не оттягивающая душу.
— Продал память предков! — бурчал дядя Жора.
— Не продал, а монетизировал страдания, — отрезал Гриша и вонзил зубы в шаурму.