Ремонт мечты!

— Если этот плинтус прибить здесь, то входная дверь не откроется ни внутрь, ни наружу, ни в параллельные миры! — визжала Тамара, тыкая наманикюренным пальцем в кусок пластика, намертво перегородивший выход из однушки в Южном Бутово.

— А вы, хозяюшка, в окно ходите, — меланхолично отозвался бригадир Михалыч, дыша на неё запахом вчерашнего оптимизма. — Как гласит народная мудрость: где закрывается дверь, там открывается портал в травматологию. Этаж-то у вас первый, но внизу кусты крыжовника. Будете выходить из дома с ягодкой.

Ремонт — это не действие. Это состояние души, плавно переходящее в экзистенциальный тупик. Человек рождается, страдает, делает ремонт и умирает. Причем процесс ремонта часто является причиной последнего. Тамара хотела ремонт «как во дворце», но с бюджетом «как в шалаше». Бригада Михалыча, состоящая из него самого и молчаливого Петровича, чье лицо выражало глубокую скорбь всего пролетариата, взялась за дело с пугающим энтузиазмом.

Петрович был мастером широкого профиля: он одинаково плохо умел делать абсолютно всё. Его руки росли из чистого золота, но, к сожалению, слиток этот располагался не в районе плеч. Когда Петрович брал в руки шпатель, шпатель пытался вырваться и уползти обратно в Леруа Мерлен.

Сначала выравнивали стены. Михалыч использовал старый дедовский уровень, пузырек в котором показывал не горизонт, а перепады настроения Петровича. В результате стены выровняли так, что у них появилась своя, независимая политическая позиция. Если Тамара смотрела на стену в коридоре, стена смотрела на нее в ответ, причем с явным классовым осуждением. Угол между кухней и ванной из прямого стал тупым, как и выражение лица бригадира при виде аванса.

— Михалыч, почему обои морщатся? — спрашивала Тамара на второй неделе, с ужасом наблюдая, как виниловые цветы на стене собираются в гармошку и как бы отворачиваются от нее. — Дышат, — невозмутимо парировал бригадир, размешивая ведро шпаклевки черенком от лопаты. — Вы же сами просили «живое пространство». Вот оно и живет своей жизнью. Обои поклеили встык, но стык оказался нервным. Правая полоса — сангвиник, левая — ярко выраженный меланхолик. Они не могут висеть рядом без антидепрессантов. Привыкнут. Стерпится — слюбится. Главное, не включайте при них телевизор, а то от новостей они отклеиваются.

Но квартира не хотела терпеть. Пропитавшись парами дешевого клея и философским перегаром Петровича, однушка обрела самосознание. И ей категорически не нравилась Тамара.

Началось с линолеума. Он взбунтовался и пошел волнами, имитируя шторм в пять баллов. Дойти от дивана до туалета теперь можно было только галсами, лавируя между вздыбившимся паркетом и коварными рифами из забытых саморезов. Тамара пыталась прижать линолеум бабушкиным сервантом. Сервант, постояв ночь на гребне волны, к утру укачался, скинул с себя фамильный хрусталь и ушел на дно — то есть, провалился в свежезалитую стяжку. Стяжка схватилась намертво, но почему-то не за пол, а за идею свободы.

— Это беспредел! — орала Тамара. — Я подам на вас в суд! Я посажу этот бетон! Она заперлась на кухне, завела папку «Дело против гостиной» и вызвала участкового.

Участковый, лейтенант Сидоренко, пришел неохотно. — На кого жалуемся, гражданка? — вздохнул он, перешагивая через рулон рубероида. — На жилплощадь! — выпалила Тамара. — Запишите показания! Вчера вечером плинтус совершил покушение на мои тапочки. А банка краски по ночам занимается вандализмом — перекрашивает батарею из белого в цвет «бедра испуганной нимфы». А унитаз... — Что унитаз? — напрягся лейтенант. — Смывает воду исключительно вверх! Установлен по фэн-шую, сливом в космос! Лейтенант Сидоренко посмотрел на мигрирующую по стене розетку, которая явно пыталась спрятаться за календарь, закрыл блокнот и сказал: — Гражданка, это гражданско-правовые отношения. Договаривайтесь со своими квадратными метрами сами. Я по бытовым ссорам с недвижимостью не выезжаю.

И он ушел, а квартира поняла, что закон на ее стороне, и перешла в открытое наступление. Розетки стали играть с Тамарой в прятки, мигрируя по стенам под обоями. Выйдешь ночью попить воды — а выключатель уполз в район плинтуса и ехидно коротит там в темноте.

Кульминация наступила в пятницу тринадцатого. Тамара сидела на табуретке посреди разрухи. Кран капал, отсчитывая секунды до нервного срыва. Вдруг несущая стена тяжело вздохнула и подалась вперед. Пространство начало неумолимо сужаться. Квартира, уставшая от евроремонта, решила просто выдавить из себя хозяйку, как зубную пасту из тюбика. Монтажная пена, оставленная Петровичем, вдруг полезла из всех щелей, радостно шипя и формируя новые, абсурдные перегородки.

Михалыч, зашедший за забытым мастерком, посмотрел на надвигающуюся стену, на пену, плотоядно оплетающую люстру, сплюнул и философски изрек: — Ну вот. А вы говорили — «дизайн-проект». Природа, Тамара Игоревна, берет свое. У вас теперь не однушка, а раковина моллюска. Как говорится, не плюй в колодец, а то оттуда вылетит птичка и клюнет прямо в акт приемки-передачи. Бежим, Петрович, тут аура испортилась!

Мастера растворились в дверном проеме, будто их и не было. Тамара, осознав, что желтая масса пены отрезает путь к двери, с криком выскочила в окно. Лежать в кустах бутовского крыжовника было колко, но безопасно.

А сзади, издав победный скрежет итальянского кафеля, квартира захлопнула стеклопакет и провернула в замке застрявший кусок шпателя. В окне промелькнула тень — кажется, обои-сангвиники праздновали победу над здравым смыслом. Тамара вздохнула, вытащила из волос колючку и подумала: а ведь на улице, по крайней мере, не нужно клеить потолочный плинтус. Ремонт был наконец-то закончен. Безоговорочной капитуляцией заказчика.