Такси. Много лет назад.

— На твой адрес мы не свернем. Мы едем прямо. Извини, вектор, — глухо, как из заваленного землей бетонного дота, произнес водитель, глядя строго перед собой в залитое водой лобовое стекло.

Стекло тонированной «девятки» медленно, с трагическим электромеханическим воем поползло вверх, отсекая меня от теплого, манящего опасностью и дешевым табаком салона.

В те дремучие времена, когда о приложениях для вызова такси никто не слышал, а смартфон считался бы колдовством, за которое сжигали на автобусных остановках, добыча транспорта была сродни первобытной охоте. Мы были собирателями попуток. Люди выходили на темную обочину, вытягивали руку навстречу ревущему потоку и ждали, пока мимо пронесется судьба. Голосовать на дороге — это вам не голосовать на выборах: тут твой голос реально мог оказаться последним, и тебя действительно могли куда-то заслать, причем навсегда.

А дождь в тот вечер лил не просто так. Осадки выпадали в осадок прямо у меня на плечах, образуя на воротнике плаща небольшое пресноводное море. Дождь имел четкое намерение смыть меня с лица земли, или хотя бы с автобусной остановки. Если человек в три часа ночи стоит под проливным дождем и машет рукой, это не значит, что он рад приветствовать каждую проезжающую мимо железяку. Это значит, что он уже не рад, что родился.

Машина, которая возле меня притормозила, была черной, заниженной и излучала такую угрозу, что лужи перед ней высыхали сами собой из чувства самосохранения. В салоне сидели трое. Суровые, брутальные мужчины. Такие не пьют воду, они процеживают лед сквозь зубы. У них не лица, а лики. Уголовные лики святых девяностых, не обезображенные интеллектом, но зато щедро, от души оттюнингованные суровой жизненной прозой. У каждого челюсть была такой квадратной формы, что ею можно было чертить прямые углы на уроках геометрии в колонии строгого режима.

Когда они отказались меня везти, сославшись на непреодолимую силу прямого вектора, я выдохнула с таким облегчением, что чуть не сдула потоком воздуха встречный КамАЗ. Счастье — это ведь не когда тебе крупно повезло. Настоящее, концентрированное счастье — это когда тебе только что могло фатально не повезти, но оно свернуло за угол. Я стояла под ливнем, мокрая, продрогшая до состояния холодца, но живая. Никто не повезет меня в лес рассказывать о прелестях ночной жизни.

Но тут вспыхнули кроваво-красные задние фонари. Машина фыркнула, хрустнула коробкой передач и поехала задним ходом прямо на меня. В природе время вспять не поворачивает, река не течет обратно, но у конкретных пацанов на тонированной «девятке» свои законы физики. Видимо, у них в бардачке, между кастетом и освежителем «Елочка», лежал негласный устав ночных автолюбителей. И там, в параграфе шестом, черным по белому значилось: «Если голосующий субъект получил отказ, расслабился и начал испытывать радость бытия, водитель обязан сдать назад, сломать вектор и причинить добро в жесткой форме. Дабы не нарушать баланс страданий в природе».

Окно снова поползло вниз. — Садись, — буркнул водитель тоном, каким обычно зачитывают приговор. — Дождь. Довезем. — Да я... да мне недалеко, я тут постою, поплаваю... — пискнула я, пытаясь слиться с фонарным столбом. — Назвался груздем — полезай в кузов, — философски заметил пассажир с заднего сиденья, чья шея была шире моего туловища. Я мгновенно провела логическую цепочку: если назвался пассажиром — молись, чтобы этот кузов в итоге не оказался багажником. Спорить с людьми, у которых объем бицепса превышает твой словарный запас, — плохая примета.

Я села на заднее сиденье. Внутри пахло табаком «Прима», мужским одеколоном «Шипр» и тяжелым, вязким молчанием. Всю дорогу мы ехали в такой гробовой тишине, что было слышно, как ржавеют пороги автомобиля. Я сидела, вжавшись в дерматин, и старалась дышать через раз, чтобы не расходовать их лимитированный кислород. Мой внутренний голос истерично подсчитывал: если меня сейчас вывезут в промзону, то, с одной стороны, это конец, а с другой — завтра не надо платить за коммуналку. Квитанция за отопление пугала меня даже больше, чем трое угрюмых мужиков.

Внезапно водитель нервно посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — С работы едешь? — вдруг басом спросил он. Голос дрогнул на повороте. — Да, — говорю, стараясь звучать непринужденно. — По мясу в основном сегодня работала. В салоне повисла пауза такой плотности, что в нее можно было вбивать гвозди. Пассажир справа от меня как-то незаметно вжался в дверцу. — И как... — водитель громко сглотнул. — Успешно? — Ой, тяжело, — искренне вздыхаю я. — Кости очень толстые пошли, рубить замучаешься. Приходится вот, инструмент везде с собой возить. Никому доверить нельзя, все самой, все руками.

С этого момента машина поехала так аккуратно, словно мы везли хрустальную вазу, начиненную нитроглицерином. Мы останавливались на мигающий зеленый. Водитель включал поворотники даже там, где дорога шла только прямо.

Довезли прямо до самого подъезда, чуть ли не по ступенькам заехали. Я начала судорожно рыться в мокрой сумке, достала смятую, влажную пятисотку, которая от страха тоже немного побледнела. Протягиваю. — Вот, возьмите, пожалуйста. — Не надо, — водитель отшатнулся от купюры, как от повестки в военкомат. Руки на руле побелели. — Убери. Иди с миром. — Но как же... — Удачи тебе, мать, — хрипло добавил задний пассажир, не глядя в мою сторону. — В твоем нелегком деле. Береги себя.

Дверь хлопнула. Машина рванула с места с такой пробуксовкой, будто асфальт внезапно стал горячей сковородкой. Я смотрела им вслед, пожимая плечами. Странные люди. Сначала вектор у них прямой, потом назад сдают, деньги не берут. Благотворители с большой дороги.

Я зашла в ярко освещенный подъезд, вызвала лифт. Пока кабина спускалась, я машинально взглянула в большое зеркало на стене и замерла. С лица текли жирные черные ручьи дешевой туши, визуально превращая меня в вокалиста финской блэк-метал группы. Мокрые волосы висели сосульками, перекрывая половину лица. А в руках... Господи, я ведь совершенно забыла, зачем ездила к маме! В руках я крепко сжимала огромный, цельнометаллический топор для рубки мяса. Чтобы не затупился в сумке, он был заботливо обернут в прозрачный полиэтиленовый пакет. Пакет изнутри был щедро измазан свежей говяжьей кровью.

И вот с этим инвентарем, с черными провалами глаз, я стояла на ночной трассе под проливным дождем, махала рукой, а потом сидела на заднем сиденье и, мило улыбаясь от нервного тика, рассказывала, как тяжело рубить толстые кости.

Я прижалась лбом к холодному зеркалу и всё поняла. Эти трое суровых парней не просто так сдали назад. Они совершили акт беспрецедентного гражданского мужества, преодолев животный ужас. Они не меня подвезли. Это они сдались мне в заложники, надеясь, что если будут вести себя хорошо, маньяк с топором оставит их в живых.