Улика

Бюстгальтер обнаружился в пятницу вечером.

Светлана разбирала вещи после стирки — спокойно, методично, как она делала всё на свете, — и вдруг замерла. Потом прошла в комнату, где Андрей Петрович смотрел футбол, и молча положила на подлокотник кресла предмет бежевого цвета, размера, явно не совпадающего ни с чем в их совместном гардеробе.

— Я ни в чём тебя не обвиняю, — сказала Светлана. — Просто объясни.

Андрей Петрович посмотрел на предмет. Потом на жену. Потом снова на предмет.

Он думал быстро — по работе приходилось решать задачи в режиме реального времени. Но сейчас голова открылась и оказалась пустой. Как папка, в которой должны быть документы, а вместо них — тихое белое ничего.

— Я... — сказал он.

— Да? — сказала Светлана.

— Не знаю, — сказал Андрей Петрович.

Светлана кивнула, взяла бюстгальтер и ушла. Футбол доигрывался со счётом ноль-ноль. Это казалось уместным.

Не спал Андрей Петрович до двух ночи.

Итак: бюстгальтер. Правый карман тёмно-синей куртки. Куртка висит в прихожей с октября, он надевает её каждый день. Откуда?

Версия первая: подбросили. Рассмотрел серьёзно, потому что человек в безвыходном положении обязан рассматривать всё. Потом отверг — потому что зачем.

Версия вторая: он сам что-то забыл. Попытался вспомнить хоть один момент за последние два месяца, когда мог иметь дело с чужим бельём. Не вспомнил ничего. Это само по себе немного пугало.

Версия третья: химчистка. Восемь лет назад оттуда вернулась чужая рубашка. Но куртку он туда не сдавал.

В три часа ночи Андрей Петрович принял решение, что объяснения не существует, и попытался уснуть.

В понедельник утром позвонила мама.

— Придёте в воскресенье? Я холодец поставила. Отец скучает, хотя сам не скажет.

— Придём.

— Светочка придёт?

— Придёт.

— Ну и хорошо, — сказала мама. — У меня к ней пирожков.

Она повесила трубку. Андрей Петрович убрал телефон.

Следующая неделя внешне ничем не отличалась от обычной. Светлана говорила «доброе утро» и спрашивала про обед. Андрей Петрович отвечал и спрашивал про молоко. Всё шло своим чередом — с той единственной разницей, что каждое слово теперь будто проходило внутреннюю проверку перед отправкой, и оба это чувствовали, и оба делали вид, что нет.

Во вторник он двадцать минут осматривал куртку. Карманы, подкладку, швы. Куртка ничего не объясняла и, судя по всему, не собиралась.

В среду позвонил Колотилову — поговорить — и как бы между делом спросил: «Слушай, бывало, что в куртке находишь что-нибудь непонятное?» Колотилов сказал, что однажды нашёл три леденца и полтора рубля. «Понятно», — сказал Андрей Петрович и повесил трубку.

В четверг он купил жене цветы.

Увидел у метро — тюльпаны, жёлтые, весна как-никак, — купил, принёс домой, вручил. Светлана поблагодарила, поставила в вазу, посмотрела на него — не в глаза, а чуть мимо, тем самым задумчивым взглядом — и Андрей Петрович вдруг понял, что жёлтые тюльпаны выглядят в точности как раскаяние. Хотя он ни в чём не раскаивался. Хотя сам не мог точно сказать, в чём именно.

— Красивые, — сказала Светлана.

— Угу, — сказал Андрей Петрович.

В пятницу он ничего не предпринимал.

В воскресенье поехали к родителям.

За столом шло хорошо: холодец, суп, дачные планы, папа жаловался на поясницу. И тут Андрей Петрович не выдержал — то ли от облегчения, что сидит среди своих, то ли неделя наконец нашла выход — и рассказал всё. Бюстгальтер, вопрос Светланы, бессонную ночь, Колотилова с леденцами, тюльпаны, которые выглядели как косвенное признание вины.

Мама подскочила на стуле.

— Это же мой! — сказала она. — Это мой бюстгальтер!

Светлана аккуратно положила ложку на край тарелки.

— Не думай, что я его выгораживаю! — немедленно добавила мама, развернувшись к невестке. — Это правда мой!

Пауза за столом получилась насыщенной.

Выяснилось вот что. В тот день, когда Андрей Петрович в последний раз заходил к родителям, мама собиралась в баню — через дорогу, буквально на пять минут. В прихожей висела его куртка. Мама накинула, сходила. После бани решила не надевать лишнего, сложила бюстгальтер аккуратно, сунула в карман — и забыла.

— Ну забыла, — сказала мама. — Со мной бывает.

Папа смотрел в тарелку с выражением человека, который давно усвоил, когда лучше изучать холодец.

Светлана медленно перевела взгляд на мужа.

— То есть ты, — произнесла она, — неделю не мог вспомнить, что заходил к маме.

Это был не вопрос.

— Я заходил, — сказал Андрей Петрович. — Но я же не думал...

— Ешь суп, — сказала Светлана.

Андрей Петрович ел суп. Мама подвинула ему вазочку с клубничным вареньем — его любимым — с видом человека, который только что спас сына, сам того не планируя, и немного гордится, хотя окончательно не разобрался чем именно.

За окном каркала ворона. В остальном была весна.