Клятвы наголо

«Позвольте мне, как это делают ораторы, когда произносят надгробную речь над каким-нибудь принцем или героем, вернуться к эпохе, отделённой от нас двумя поколениями. Может быть, вы на этом ничего не потеряете. Нравы той эпохи были достойны современных; народ носил цепи, но он плясал в них, и они звучали, как треск кастаньет».

Это Клод Тилье, в книжке «Мой дядя Бенжамен», по которой классик кинематографа Георгий Данелия снял «грузинскую» комедию человеческой жизни, с Софико Чиаурели, Бубой Кикабидзе, Анастасией Вертинской, Евгением Леоновым, Сергеем Филипповым и... с песнями. Если принять «отделение двумя поколениями» за условность, а с тем расширить окоём до пары столетий, шинелка выйдет в самый раз, фантастически Гоголевская.

Итак…

Прочитываю – усмехаюсь: «Буквально первый встречный оказывался членом тайного общества [в канун войны 1812 года. – Л.]. Косвенным подтверждением этому представляется не очень широко известный эпизод, рассказанный Н.Н. Муравьевым-Карским: “замечая, что мы между собой перешептывались, <брат> Александр старался нас подслушать. Забравшись однажды на наше собрание, он смеялся над нами и выведывал о том, что у нас делалось. Показав товарищам своим заученные мною масонские знаки, я выделал их перед братом; ему было объявлено, что мы члены обширного общества, давно учрежденного для истребления масонов; мы пересылались между собою двусмысленными записками, написанными кровью, и перепускали их, будто по неосторожности, к Александру в руки. Старик Алексей Иванович Корсаков, дальний родственник и давнишний приятель отца моего <...> принял участие в нашей шутке <...>, передал мне оставшиеся у него масонские книги и тетради с разными знаками. Брат изумился, когда увидел драгоценности в наших руках. Тем более встревожился он, когда мы ему рассказали, что собираемся на Выборгской стороне в каком-то погребу, где ходим раздетыми наголо и клянемся истребить всех масонов до последнего. В газетах было известие о смерти в Вене какого-то графа Lichtenstein, и я уверил брата, что граф этот был зарезан членом нашего общества, потому что хотел открыть нашу тайну. Кажется, что брат объявил о сем в своей ложе”».*

Когда, спустя полвека, Достоевский выдал читающей публике «памфлет» с заголовком «Бесы», многие мальчики 1812 года были ещё живы, а значит могли сообразить, что проходимец Нечаев не с бухты-барахты грянул с своей «тайной организацией», а  наверное «забрался однажды на их собрание» и «подслушал» – всё, всё как было и «как должно быть», а за неимением под рукой «какого-то графа Lichtenstein», распорядился прикончить студента, выразившего намерение «открыть нашу тайну».

Когда Иван Карамазов отправился в глушь Скотопригоньевскую – искать «новых людей», тайную секту антропофагов, этому никто из читающей публики, из современников, не удивился. Приняли как должное, вроде рядовой детали уездного быта.

Когда тот же Иван рассказал брату Алёше фантастическую поэму о тайной организации Великого инквизитора, об обществе сатанистов, Алёша ведь глазом не моргнув, принял дело как действительное, закричал о масонах и проч.

Когда «вдруг», посреди бела дня, на площадях и улицах Империи возникли террористы, бомбисты и прочая «человеколюбивая» тварь, они ведь не с Луны свалились, и не бочар хромой с Гороховой их тайно от властей предержащих настрогал; они «вышли все из народа, дети семьи», чьи отцы и деды были в своё время любители лезть в подполы и клясться без штанов, Бог весть ради каких таких «народных» интересов.

Когда, по позднему, прозревшему наконец Розанову, «Русь в три дня слиняла», а ЧК, ГПУ и НКВД-МГБ-КГБ принялись отыскивать, выдумывать и разоблачать «тайные организации врагов народа» (рядом с настоящими), это ведь тоже не «новое слово» в истории, но буквальное прочтение смыслов её, довольно тупо изложенных «революционным демократом» Чернышевским:

«Пока общество состоит из людей, оно имеет в себе все свойства человеческой натуры. Отживает свою жизнь организм отдельного человека; но с каждым вновь родившимся человеком является новый организм с новыми свежими силами, и при каждой смене поколений возобновляются силы народа. Прошло 20 лет, – двадцатилетний юноша стал сорокалетним мужчиной и потерял юношескую свежесть чувств, не влюбляется, не дурачится; но ведь это произошло с Петром, а в эти 20 лет вырос Иван, новый двадцатилетний юноша, который теперь имеет ту же самую свежесть чувств, точно так же влюбляться и дурачиться, как было с Петром за 20 лет; прошло еще 20 лет, Ивану 40 лет, и он утратил свежесть чувств...»**

Ну, как, по свежести чувств, не вступить в тайное общество и не прикончить какого-нибудь очередного «графа»? Вот, в куда как позднейшей и всенародно любимой «Калине красной» Василия Шукшина финал трагедии – убийство уголовниками отступника от «воровского закона», протагониста, Егора Прокудина. По легенде, «один из осуждённых написал Шукшину рецензию, в которой утверждал, что если бы бандит Губошлеп действительно зарезал Егора, да ещё в присутствии женщины, то его самого потом убили бы “коллеги” – за беспредел». И ещё: «Сам Шукшин, вероятно, знал о критике сюжета, так как на съёмках фильма были консультанты из воровского мира».

Логика Шукшина, «очернившего» воровской мир и закон ради «художественной правды», понятна: за всё в жизни нужно платить. За всё. 

Но: ниточка-то прямо, через «Бесов» Достоевского, к «какому-то графу Lichtenstein», к розыгрышу, по сути, невинному, протягивается.

Смешно? Нет? Как же так!

Выходит «Сократ на стероидах» Славой Жижек и суёт шпаргальную подсказку («Возвышенный объект идеологии»): «…приём, обычно используемый в популярных телешоу и сериалах, – “смех за кадром”. После какой-нибудь забавной или остроумной (по мнению авторов) реплики в фонограмму включаются смех и аплодисменты, выполняющие роль, точно соответствующую роли хора в древнегреческой трагедии; здесь мы как бы можем прикоснуться к “античности во плоти”. Итак, зачем нужен этот смех? Первый ответ, который приходит в голову: он должен напомнить нам, где нужно смеяться, – интересен только постольку, поскольку содержит парадокс: смех оказывается обязанностью, а не произвольным выражением чувств. Но этот ответ не может нас удовлетворить – ведь обычно мы не смеемся. Единственным приемлемым ответом может быть тот, что Другой – роль которого исполняет в данный момент телевизор – освобождает нас даже от обязанности смеяться: он смеётся вместо нас. Так что если после целого дня отупляющей работы мы весь вечер просидели, сонно уставившись в телеэкран, мы тем не менее можем сказать, что объективно, посредством другого, превосходно провели время».

«Впрочем, веселье бедняка — это его гордость».

И ещё: «Современный человек не любит смеха. Он лицемер, скряга и величайший эгоист».

Всё тот же Клод Тилье, всё в той же в книжке «Мой дядя Бенжамен».

Ха-ха-ха. И гы иговое-фиговое.

Как это: Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд (трам-та-там-там) знаком...

* В.Бокова. Эпоха тайных обществ. М., 2003. С. 66-67.

** Н.Г. Чернышевский. О причинах падения Рима (Подражание Монтескье) // Н.Г. Чернышевский. Письма без адреса. М., 1993. С. 351.