Бег с препятствиями

Когда человек пьет, страдает только его печень. Когда человек решает вести здоровый образ жизни, страдает весь подъезд. Здоровье — вообще штука агрессивная. Оно требует жертв. И чаще всего этими жертвами становятся те, кто живет этажом ниже.

Всем известно, что такое наши родные панельные дома. Это шедевр акустической инженерии. Стены в них созданы не для изоляции, а для трансляции. Если на первом этаже кто-то чихнул, на пятом этаже ему говорят «Будь здоров», а на третьем уже ставят диагноз и вызывают скорую. Мы все живем единой невидимой семьей.

Моя жизнь на четвертом этаже была безмятежной. Надо мной, на пятом, обитал Илья Борисович. Человек робкий, интеллигентный, с легкой сутулостью и хронической привычкой извиняться даже перед дверным косяком. Из звуков он производил только два: раз в день ронял чайную ложечку на линолеум и иногда тяжело вздыхал над кроссвордом.

Но в прошлую пятницу Илья Борисович решил обмануть смерть.

Не знаю, что на него нашло. Может, кольнуло в боку. Может, по телевизору сказали, что в движении — жизнь. Но он купил беговую дорожку. Я понял это в понедельник. Ровно в 6:00 утра.

Сначала мне спросонья показалось, что на крышу нашего дома упал метеорит. Потом метеорит встал на ноги и побежал. Потолок завибрировал с такой силой, что люстра, висевшая неподвижно с эпохи застоя, вдруг осознала свое предназначение и начала раскачиваться, как маятник судьбы.

Бум. Бум. Бум. Бум.

Судя по звуку, Илья Борисович бежал на пятках. Причем бежал от инфаркта. Бежал отчаянно, с пробуксовками. Но парадокс ситуации заключался в том, что инфаркт бежал за ним по той же самой дорожке, и оба они никак не могли покинуть пределы моей спальни.

Через десять минут к ударам добавился утробный вой электромотора. Китайская дорожка, рассчитанная на субтильных азиатов, не ожидала встречи с русской тягой к бессмертию. Она выла, как раненый слон. Илья Борисович пыхтел. Я лежал под одеялом и мысленно представлял его маршрут. По нарастающей частоте ударов я понял: он бежит в гору. Причем вершина этой горы находилась ровно над моей подушкой.

В 6:45 марафон оборвался. Раздался грохот, потом звук падающего тела и тихий стон победителя. Я встал с кровати совершенно разбитый. У меня болели ноги, хотя я не сделал ни шагу.

Во вторник в 6:00 всё повторилось. В среду я начал анализировать его бег. Выяснилось, что Илья Борисович не имеет музыкального слуха. Он постоянно сбивался с ритма. Как человек с высшим образованием, я не мог это терпеть. Я взял швабру и постучал в потолок. Четко. Раз-два. Раз-два.

Наверху на секунду замерли. Видимо, Илья Борисович обдумывал послание. Затем удары возобновились, но уже идеально попадая в заданный мной темп. Мы стали командой. Он бежал, я лежал и дирижировал шваброй.

В субботу я понял, что если так пойдет и дальше, я умру молодым, а Илья Борисович придет на мои похороны румяный и с пульсом космонавта. В 6:30 я надел халат, поднялся на пятый этаж и позвонил.

Дверь открыл совершенно новый человек. Это был не Илья Борисович. Это был гладиатор в синих семейных трусах. От него шел пар. Глаза горели фанатичным блеском человека, познавшего мышечную радость.

— Доброе утро, — невозмутимо сказал я. — Скажите, Илья Борисович, далеко ли вы бежите?

Он вытер лоб краем майки. — До Парижа! — гордо ответил он. — В дорожке есть программа «Виртуальный тур». Я уже пересек границу Польши.

— Поздравляю, — сказал я. — Но дело в том, что граница Польши пролегает прямо по моей нервной системе. Вы не могли бы пересекать Европу хотя бы после восьми утра?

— Не могу, — твердо сказал гладиатор. — В восемь я иду на работу. А здоровье ждать не будет. Я уже сбросил три килограмма!

— А я сбросил пятнадцать лет жизни, — ответил я. — Поймите, если вы будете так топать, мы с вами встретимся гораздо раньше Парижа. Вы просто проломите перекрытие и упадете ко мне в кровать. Причем вместе с границей Польши.

Он задумался. В гладиаторе проснулся прежний робкий интеллигент. — Я вас понял. Я приму меры. Амортизация.

В понедельник в 6:00 утра раздался новый звук. Вместо жестких ударов появились мягкие, пружинящие шлепки. Илья Борисович купил толстый резиновый коврик.

Теперь стадо слонов бегает по моей спальне в валенках. Это гораздо гуманнее. Звук стал интеллигентным, глубоким. Как будто тебя бьют по голове не молотком, а собранием сочинений Достоевского. И что самое страшное — я втянулся. Если в 6:05 наверху тишина, я начинаю волноваться. Я стучу шваброй в потолок: «Илья Борисович! Вы где? Париж сам себя не покорит!». И сверху раздается виноватое пыхтение, мотор заводится, и я со спокойной душой засыпаю под мерный стук копыт, зная, что хотя бы один из нас точно убежит от инфаркта.