Цвет "остывающего на осеннем ветру латте"

Раньше маляру жить было просто. В природе существовало четыре цвета: «белый», «синий», «зеленый подъездный» и «какой остался». Жизнь была понятна. Но потом появились заказчики с тонкой душевной организацией. Цвета по ГОСТу кончились. Начались состояния души.

Взяли мы с Михалычем объект. Заказчицу звали Элеонора. Она носила шарф размером с однокомнатную квартиру и смотрела на голый бетон так, будто это был не бетон, а загубленная молодость. Дошло дело до гостиной. Я достал палитру. — Элеонора Андреевна, — говорю. — Номер двести восемь или двести десять? Слоновая кость или топленое молоко? Она посмотрела на меня как на человека, который ест устрицы с хлебом. — Петрович, мне не нужны номера. Мне нужна эмоция. Покрасьте мне стены в цвет «остывающего на осеннем ветру латте».

Я человек старой закалки. Латте я пил один раз, когда перепутал киоски на вокзале. На ветру он у меня не остывал, потому что я им сразу обжегся и выплюнул. Но смету терять не хотелось. Я взял ведро. Налил финской бежевой краски. Капнул серого колера, чтобы сымитировать процесс остывания. Тщательно перемешал черенком от швабры. Накатал квадрат на стене. Цвет напоминал лужу возле шиномонтажа в сухой вторник.

Приехала Элеонора. Долго смотрела на стену. Прищурилась. Тяжело вздохнула. — Петрович... Это латте. Но это весенний латте. В нем звенит надежда! В нем предчувствие майской грозы. А мне нужна осенняя экзистенциальная тоска. Легкая безысходность с привкусом корицы. Переделывайте.

Мы с Михалычем сели на перевернутые ведра. Закурили. — Слыхал? — говорю. — Надежда у неё звенит. Михалыч почесал затылок шпателем. Лицо у него было суровое, как тарифы ЖКХ. — Надежда — это желтый пигмент, Петрович. У финнов база теплая. Она дает подтон оптимизма. А нам нужен пессимизм. — И где его взять? — Плесни растворителя, — философски предложил напарник. — От него всегда тоска берет. И голова болит. Чистая осень.

Я понял, что нужен системный подход. Мы взяли чистое ведро. — Давай логически, — рассуждал я, капая беж. — Осень. Ветер. Латте. Значит, основа молочная, но уставшая. Михалыч добавил каплю черного колера. — Это от отсутствия отопления в октябре. — Мало тоски, — я критически осмотрел жижу. — Надежда все еще проглядывает. Тогда Михалыч молча стряхнул в ведро пепел от своей «Примы» и добавил колпачок грунтовки глубокого проникновения. — Вот. Глубокое проникновение безысходности. Мешай.

Мы накатали новый квадрат. Цвет получился удивительный. Он не отражал свет. Он его поглощал. Глядя на эту стену, хотелось отдать долги, написать завещание и уехать в Вологду навсегда.

Вечером зашла Элеонора. Встала перед стеной. Долго молчала. Я заметил, как она зябко кутается в свой шарф-парашют. — Идеально, Петрович, — прошептала она. — Вот он — ноябрь. Вот она — тщета сущего. Как вы этого добились? — Секрет фирмы, — сухо ответил я. — Технология контролируемой депрессии.

Она расплатилась без звука. А когда попросила покрасить потолок в цвет «наивной утренней облачности», я отказал. — Не пойдет, Элеонора Андреевна, — отрезал я. — Диссонанс концепций. Наивная облачность будет конфликтовать с экзистенциальной тоской стен. Визуальный конфликт вызовет у вас панические атаки. Закатаем в цвет «смирение перед неизбежным». Это обычный матовый белый. Она согласилась.

А Михалыч теперь пьет кофе только из турки. Говорит, растворимый не дает нужной глубины отчаяния на утренней заре.