Спасеныш? Гаденыш? Подменыш? Немного о любви детушек к уродцам

Итак, третья глава "Щелкунчика". Слово "Спасеныш" в заглавии выбрано отнюдь не случайно - там сразу несколько смыслов и ассоциаций. Немецкое Schützling тоже имеет оттенок пренебрежительности: суффикс -ling это ледок тонкий.

А самое главное - это такая тикающая бомба. Подарочек... от трикстера. Жутенький уродец, спрятавшийся за горой подарков. Очень, в отличие от крестного, сочувственно описываемый:

рост его не всем пришелся бы по душе, ибо ножки были, пожалуй, коротковаты для столь крепкого и массивного туловища, а голова чересчур велика. Но многое исправлял безукоризненный костюм, сразу отличавший человека образованного и с большим вкусом

Черный, черный стеб про костюм. "Платья делают людей" - для раннего 19 века это аксиома. Вспомним хотя бы "Шинель" (угадайте с трех раз, кем Гоголь вдохновлялся?), да и вообще все заморочки с одеждой того времени. "Безукоризненный" костюм у уродца, ага.

Была на нём блестящая фиолетовая гусарская курточка со множеством белых шнуров и пуговиц, такие же лосины и сапоги — самые чудные сапожки, красовавшиеся когда-либо на ногах студента или даже офицера. Они сидели так ловко, будто были просто нарисованы. Немножко странно было, что к столь роскошному костюму незнакомец нацепил на себя какой-то нелепый куцый плащ, торчавший, будто сучок, да вдобавок шахтёрскую шапочку; но Мари подумала: «Вот, скажем, крестный Дроссельмайер носит ужасный сюртук, и шляпа у него тоже такая нелепая; а всё же он милый и славный крестный», — «И к тому же», — продолжала размышлять Мари, — «даже если бы крестный и был одет так же изящно, как этот маленький господин, все равно не смотрелся бы лучше него».

Тут вот сразу много чего. Внезапная влюбленность в уродца - да это бы ладно. Мало мы в детстве в фигню всякую влюблялись. Лабубу, Хаги-Ваги, Монстер Хай, или там "копытки" из моего детства - да кого только дети ни любят. Потом отдельно покажу подборочку "красавчиков". Но тут дело не во внешности. Тут полюса. Внезапное очарование - и внезапные же мысли о крестном.

Семилетнее дитя прекрасно видит, в каком непотребном виде дорогой крестный обычно шлындает по окрестностям. "Ужасный сюртук" - это мягко сказано. Очень мягко. В оригинале там Matin, сиречь... утренний халатик. 

Это чудо, которое вообще-то советник высшего суда, на минуточку, мотыляется по городу в пеньюаре и чем-то вроде шляпы. Ну, ясно же, что мимикрирует. "Фрукт?" - "Фрукт" - "Сиська?" - "Сиська", логика та же. Сюртук надел? Шляпа есть? Вот и ладушки. Трикстер же, как есть он. Но обаятельный, гад. "Милый и славный крестный". По случаю Рождества вон приоделся, а так в затрапезном гуляет.

А самое-то главное - сколько волка ни корми, он не будет ми-ми-ми. И это Мари тоже понимает. Причем сначала только думает, а потом и вслух скажет, но не будем забегать вперед. Прикидывает, что вот и приодень его, а все такой же дундук останется. Вежливо, правда, прикидывает. Пока что вежливо.

Дальше - суета вокруг дивана, то бишь уродца. Обнаружили функцию, попользовались, сломали. И тут Фриц, который виноват в поломке, начинает нагнетать и истерить:

Фриц нарочно выбирал все более твердые и крепкие орехи, пока не раздалось: «Хр-р-руп!» — и изо рта Щелкунчика вылетели три зуба, а нижняя челюсть зашаталась и чуть-чуть не отвалилась.

— Ах, бедный мой милый Щелкунчик! — громко вскрикнула Мари и выхватила его из рук Фрица.

— Недотёпа он, твой Щелкунчик, — буркнул Фриц, — Собрался орехи колоть, а зубами не запасся, — хорош гусь! Ничего в своём ремесле не смыслит, как видно. Дай-ка его сюда, Мари! Уж я его заставлю колоть орехи, по мне, пусть хоть все зубы переломает, или там челюсть свихнёт, — поделом бездельнику!

— Нет, нет, — плача, повторяла Мари, — не отдам я тебе бедного моего Щелкунчика; смотри, как жалобно он глядит на меня, как показывает мне свой израненный ротик! — Ты очень жестокий человек: бьёшь лошадей, а на днях у тебя даже расстреляли солдата.

— Что бы ты в этом понимала, так положено, — возмутился Фриц, — а Щелкун такой же твой, как и мой, отдавай!

Мари горько заплакала, и принялась завёртывать раненого в свой носовой платок. Тут подошли родители, а с ними и крестный. К ещё большему огорчению Мари, господин Дроссельмайер почему-то взял сторону Фрица. Но отец сказал:

— Я ведь велел Мари опекать Щелкунчика, и, как я вижу, он сейчас более всего нуждается в её защите; поэтому она теперь его полновластная хозяйка, и с этим пусть никто не спорит. А Фриц меня удивил. Требует, чтобы больной продолжал службу? Хорошему военному не мешало бы знать, что раненых ни в бой, ни в строй не посылают…

Фриц очень сконфузился и, оставив и орехи, и Щелкунчика, тихонько ускользнул на другой конец стола, где его гусары были уже расквартированы на ночь (конечно же, расставив перед тем караулы).

Мари отыскала все выпавшие Щелкунчиковы зубы, перевязала его красивым белым бантом со своего платьица, а потом еще заботливей укутала бедного, бледного и испуганного человечка в свой носовой платок. Она принялась убаюкивать его, как ребенка, а при этом разглядывала новую книжку с картинками, полученную сегодня среди прочих подарков; а крестный всё смеялся и приставал к ней с вопросами вроде: ну что она нашла в таком уродце? И зачем он ей?

И наконец она порядком рассердилась (вообще-то с Мари этого почти никогда не случалось). То странное сходство с крестным, которое она подметила, впервые увидев маленького господина, вновь припомнилось ей, и она очень серьёзно ответила:

— Милый крестный, а ведь если тебя даже и нарядить, как моего дорогого Щелкунчика, и обуть тебя в такие же начищенные сапожки, — ты все же не будешь таким милым и нарядным, как он!

И совсем уж непонятно было, почему так громко расхохотались после этой фразы родители, а у крестного охота смеяться тут же пропала, и нос у него сразу покраснел. Но, наверное, были у него на то причины.

Опять большая цитата, извините. Но тут тоже масса всего. Если на простом уровне - дети дерутся за игрушку, орут и ругаются, приходят взрослые и разруливают.

И опять. Так, да не так.

1. Фриц выдает классическое "самадуравиновата" - собрался орехи колоть, а зубами не запасся, дык и поделом, ща я его доломаю. И вообще отдавай, мне тоже можно. (О, это вечное "и мне тоже"...)

2. Мари переходит на личности - "злой ты стал и противный". Фриц, натурально, апеллирует к "так положено" и "мне причитается".

Подтягиваются взрослые. И крестный вдруг тоже за несправедливость. Тоже играет в "самдурак". И ни словом, ни полсловом не дает понять - да не реви ты, я его породил, я его и починю. Мари рыдает уже всерьез.

И тут посреди этого совершенно внезапно и прекрасно - отповедь отца обоих растрепанных воробьев. Вот опять приложим линейку реализма 1816 года. Дети орут, портят вечер, сломали игрушку и не могут успокоиться? Одному по жопе, другой - "сопли подбери", деревяшку поломатую в камин, обоих вон в детскую, подальше от приличного общества. Ну, как бы ожидаемо.

А тут Лотар. Рассказчик. С его серапионтическим принципом. И вдруг - совершенно неожиданно и оттого прекраснейше - великолепный пример настоящей хорошей педагогики. Не в лоб, без моралей, без поучения, без явного унижения и "молчи, плесень неразвитая, и делай, как велено". Что говорит отец?

— Я ведь велел Мари опекать Щелкунчика, и, как я вижу, он сейчас более всего нуждается в её защите; поэтому она теперь его полновластная хозяйка, и с этим пусть никто не спорит. А Фриц меня удивил. Требует, чтобы больной продолжал службу? Хорошему военному не мешало бы знать, что раненых ни в бой, ни в строй не посылают…

Оп - девочка получает искомое, на законных основаниях. Опекун того, кому плохо. А деревяшке реально плохо. Все справедливо. С отцом не поспоришь.
 

Оп-два - косвенно, безлично, рассудительно. С точки зрения лягушки советника медицины. Сиречь не просто медика, а врача и медицинского чиновника, сведущего в эпидемиологии и военных действиях. В общем, отец не просто знает, что делает, но двумя фразами гасит конфликт, при этом с минимальным репутационным ущербом. И это высшая проба педагогики - такой, какой ее хотелось бы видеть в идеале. Даже в 21 веке.

Лотар ведь не просто так это делает. Наверняка же наблюдал несколько иные картины с племяшами в реальности, в гостях у братца. Говорить брату прямо, что не стоит так с детьми, - об стену горох. А внутри сказки, да без явно назидательного тона, - а может, и поймет что для себя.

У меня так пару раз в жизни случалось. Просто писала про своих детей и нашу жизнь на одном там ресурсе. А потом оказывалось, что люди на себя примеряют. И таки иногда применяют осознанное.

Одна знакомая аж словами через рот сказала: "Я, пока тебя читать не стала, вообще не думала, что своих детей можно защищать. И что можно с ними говорить словами, а не поджопниками. В меня было вколочено - учитель всегда прав". И таки да, младший ребенок у нее вырос вообще непоротый. Кажется. И с ним она наконец-то научилась школе в голимой фигне противостоять.

Горжусь, да. Нет для меня ничего слаще, когда человек сам по себе делает"Ковть" "Клик" - и что-то осознает внезапно. Если я при этом катализатор - так и вообще счастье-счастье.

Кхм, впрочем, я отвлекаюсь. Итак, к нашим детушкам.

Фриц сразу же все понимает, мгновенно переключается в режим "и правда, какой я после этого военный" и ушивается тихонечко, не скандаля более. А Мари потихоньку успокаивается.

Казалось бы - ну, все, мир-дружба-жвачка. Ан нет. Это ехидное кобольдовое продолжает ребенка мучить. Пристает и глумицца. А на кой тебе этот урод. К тому же поломатый. Играть больше не с чем?

Починить уродца - вполне в его силах. Но это вообще не предлагается - не для того подкидывал и ситуацию создавал. Провоцирует конкретно, с исследовательским интересом. Лягушку гальванизирует.

Ну, и получает отлуп. Хамский. Отчаянный. От доведенного до предела и зажатого в угол ребенка, который уже не может терпеть, но не дает себе права перечить взрослому. Я так в три года, глотая слезы, просила: "Пап, скажи ему: "ПетьЮха"!" - меня дразнил его сослуживец Петр, который только что жаловался, что Петром мало кто зовет, все больше Петрухой, а ему не нравится. Я физически не могла тогда сказать взрослому гадость, но и существовать безответно уже не получалось.

Тут ровно та же логика. Мари крепится изо всех сил. Но уж когда решает ответить - получается крайне резко, если отбросить красивый фантик словесной упаковки:

— Милый крестный, а ведь если тебя даже и нарядить, как моего дорогого Щелкунчика, и обуть тебя в такие же начищенные сапожки, — ты все же не будешь таким милым и нарядным, как он!

Перевожу: Урод вы, дяденька, и не лечитесь. А и лечились бы - не помогло бы.

И пробивает защиту. Нос у крестного краснеет, родители ржут конями, и больше он к ней не пристает.

Как минимум пока.

Трикстер же.

Кобольд кобольдом.

Думаете, не отыграется?

Ха-ха три раза.

===============
(Собираю все статьи понемножку вместе вот тут: https://author.today/work/589500)