Совок

Фонари выдыхают прокисший, будничный свет,

двор простуженно кашляет жестью и мокрым бельём.

Я крадусь, пожелтевший, немой силуэт,

по глухим переулкам, что стали золой.

Город гладит меня, словно лезвием, наискось,

в его венах — метро, в его зрачках — голодный вопрос.

Асфальт дышит паром, как рана, как открытая пасть,

и не верится в завтра,  хочется просто упасть

в скипидарный настой фонарей, в лихорадочный шёпот колёс,

раствориться бесследно, как выдох, как привкус слез.

Я скользну в пустоту между труб, где глохнет любой звук,

где подвальный сквозняк, словно память, беззвучен и туг.

Там, в прохладе сырой, где не помнят ни кличек, ни глаз,

я осяду, как пепел, в железный, щербатый таз.

А под утро дворник скребком, словно бритвой, соскоблит меня,

и в совке понесёт, матерясь, харкая, звеня.

Только в луже, где стынет разбитый фонарный зрачок,

оттиск ног останется, как застылый под утро плевок.