Суббота, 9 августа. Буэнос-Айрес. 1852
Автор: Олег Воля
Суббота, 9 августа. Буэнос-Айрес.
Жара спадает только к шести вечера. Улица Майо пахнет лошадиным навозом, жареным мясом и немного — рекой. Ла-Плата где-то рядом, её не видно, но чувствуешь.
Ты идёшь по деревянному тротуару и под каждым шагом что-то поскрипывает. В руке афиша. Её тебе всучил мальчишка прямо на углу площади. «Функсьон эстраординариа» — написано жирно, с претензией.
Семь вечера. Ты вполне успеваешь.
Театр «Виктория» — не Ла Скала, конечно. Деревянный зал, масляные лампы по периметру. Партер набит — абонадос, господа с абонементом, уже заняли лучшие места. Афиша предупреждала: их пускают первыми, до пятницы восьми вечера. Кто не успел — стоит в проходе.
Дамы обмахиваются веерами. Не от кокетства — просто жарко.
Первый номер — симфония. Оркестр небольшой, человек пятнадцать. Играют что-то европейское, приличное. Публика практически не слушает. Сеньоры и сеньориты разговаривают, здороваются через три ряда, кто-то громко спорит о ценах на говядину.
Потом — драма. «Una Ausencia» — «Одно отсутствие». В афише сказано: «адаптировано для испанской сцены Вентурой де ла Вегой». Это так застенчиво называют банальный перевод очередной французской пьески, которых десятками ежегодно выбрасывают на подмостки северного соседа Испании. Сюжет примитивный — муж уехал, жена страдает, появляется некий господин с намерениями. Всё предсказуемо. Обидно, что Вентура де ла Вега мог писать и сам. Его пьесы как правило получались лучше копий, но зачем? Если готовый французский механизм исправно производит аплодисменты и гонорар?
Настоящее оживление начинается с третьего номера. На сцену выходит сеньора Фрери. Маленькая женщина в чёрном платье. Скрипка у подбородка. Тишина — первая настоящая тишина за весь вечер.
Она играет арию де Берио. Вариации. Смычок движется почти без усилия, но звук заполняет весь зал — до последней деревянной балки. Веера замирают. Тот, кто спорил о говядине, открыл рот и забыл закрыть. Вот ради чего сюда пришли, — понимаешь ты.
После антракта — комедия. «Llueven bofetones» — дословно: «Сыплются оплеухи». Название оправдывает себя полностью. Два акта беготни, недоразумений, пощёчин и воплей. Публика хохочет. Галёрка топает ногами. Кто-то бросает на сцену апельсин — в знак одобрения, это нормально.
И снова — сеньора Фрери. На этот раз — знаменитое русское рондо для скрипки де Берио.
На афише с ошибкой написано «De Barriot», но публика не разбирает тонкостей транскрипции. Она знает главное: де Берио — это имя. Бельгиец, виртуоз, человек, которого носила на руках вся Европа. А ещё — вдовец Марии Малибран, величайшей певицы поколения, умершей пятнадцать лет назад молодой. С тех пор его имя окутано особым светом — не только музыкальным, но и романтическим культом.
А «русское» — это отдельная магия. После двенадцатого года, после Наполеона, после того как Россия вошла в Париж, всё русское в Европе стало экзотически престижным. Композиторы писали «русские темы» на потребу салонной публике — не зная о России ничего, кроме того, что она огромная и победила Бонапарта. Де Берио не исключение. Его рондо «русское» ровно настолько, насколько парижский ресторан может быть «русским» — то есть достаточно, чтобы щекотать воображение, и не настолько, чтобы озадачить. Сеньора Фрери всё это понимает или не думает об этом вовсе — неважно. Смычок движется, и зал замолкает второй раз за вечер.
Финал — балет. Весь хореографический корпус, как обещала афиша. Человек восемь, наверное. Они стараются. Балет в Буэнос-Айресе 1850 года — это провинция провинции. В Париже романтический балет уже прошёл свой зенит: «Сильфида», «Жизель» — всё это случилось десять-пятнадцать лет назад, мода начинает остывать. Но сюда она только добирается — с опозданием, в неполном составе, фрагментами. Никакой полноценной труппы нет. Есть заезжие итальянцы, есть местные танцовщики, набранные кое-как, есть «хореографический корпус» — звучит торжественно, выглядит скромно. Полного «Жизеля» Буэнос-Айрес увидит только через семь лет, когда приедет французская труппа Жана Руссе. А пока — фрагменты, дивертисменты, танцевальные номера в конце вечера после драмы и комедии. Балет как десерт, как точка в конце вечера.
Ты выходишь на улицу раньше финальных аплодисментов.
На улице — темно и звёздно. Ночной воздух после трёх часов в зале, где горели сальные свечи и дышали две тысячи человек, приятнее любых духов и свежее поцелуя. Стоишь на деревянном тротуаре и не торопишься никуда. Где-то лают собаки. У выхода дежурят пролётки. Но ты не собираешься тратить деньги и идёшь пешком.
В кармане — сложенная афиша. В следующую неделю обещают новую пьесу: «Школа супружества» некоего Дона Мануэля Б. де лос Эррерос. Говорят, плодовитый автор.
Может, зайдёшь.
(с) Нейросеть Клауд
=======================================================
А теперь уже от меня.
Это один из приемов которыми я иногда пользуюсь. Беру документ (или как в этом случае афишу) и прошу нейросеть совершить экскурс в эпоху. Просто что бы четче представить происходящее. понять время и людей. Тексты генеративные я в своей книге не использую. Но вот полученную атмосферу порой - да.
Как считаете это а-яй-яй или клёво?
Аналогичные путешествия в эпоху:
Коммерческий прейскурант из города Матансас на Кубе, датированный 14 мая 1844 года.