Письмо Питера ван дер Хейдена-младшего из Батавии, 1622г.

Дорогой отец, мой почтительный поклон Вам и матери, а также нижайший реверанс Вашему Дому и торговому знаку! 

Вы не поверите, с каким трепетом я беру в перо — впрочем, нет, сперва Вы должны понять, как сильно я переменился. Три луны назад, когда нас выгружали на верфях Амстердама, я проклинал Ваше имя, называл Вас тираном и плакал в бочку с солониной так горько, что боцман Клаас дважды окатил меня из ведра. Ныне же целую Вашу руку мысленно и молю Господа, чтобы Вы когда-нибудь простили мою глупость. О, если бы Вы видели, куда привела меня Ваша суровая милость! Я пишу это письмо сидя под пальмой — подумайте, отец, под живой пальмой! — а рядом по каналу скользит баржа, гружённая перцем, и чёрный раб с золотым кольцом в ухе гребёт веслом и напевает песню на языке, которого не понимает сам дьявол.

Плавание на «Золотой лани» длилось восемь месяцев, и я почернел, как африканец, оброс солью и воняю дёгтем сильнее, чем старый канат. Я научился вязать узлы с закрытыми глазами, есть кашу с червями (не спрашивайте), и однажды мне пришлось стоять на руле во время шквала, потому что рулевой блевал за борт. Капитан Ян ван дер Хейден — да благословит его Господь и Ваша дружба — трижды высек меня за непослушание, но ныне я благословляю и его руку. Ибо всё забылось в тот час, когда мы вошли в Зондский пролив, а затем в бухту Батавии.

Капитан Ян поднял меня на палубу за шиворот (я, как последний салага, спал в трюме) и сказал: «Смотри, непоседа, вот ради чего мы не спали в штормах, жевали сухари с плесенью и хоронили матросов за бортом». И я увидел — город, Отец, который не снился ни одному архитектору ни в Амстердаме, ни в Делфте, ни даже в Лондоне, который наши купцы так ненавидят.

О стенах и крепости

Его стены сложены из настоящего голландского кирпича — о, как пахло родным болотом, когда мы заходили в каналы! Капитан объяснил, что весь кирпич привезли из Голландии в трюмах в качестве балласта. Представьте: сотни тысяч кирпичей, каждый посчитан, каждый уложен в кладку голландскими каменщиками, которые согласились ехать в ад на другую сторону света. Внутри города прорыты каналы почище амстердамских — широкие, прямые, с деревянными шлюзами. По ним ходят баржи, точь-в-точь как у нас, только вместо уток по воде плавают красные лотосы, и с мостов свисают лианы с цветами величиной с мою голову.

Главная крепость называется «Батавия» — в честь наших предков-батавов, которых Вы так любите цитировать за ужином. У неё пять бастионов: «Амстердам», «Делфт», «Роттердам», «Лейден» и «Утрехт». Стены отлиты из кораллового камня — да, отец, здесь камень растёт прямо из моря, как морковь из грядки! Пушки на бастионах — двадцатичетырёхфунтовые — смотрят на рейд так, что ни один пират не сунется. А на центральной башне развевается флаг Компании с буквой V.O.C., и флаг этот видно за три мили от берега.

О том, как город был зачат и рождён

Капитан Ян водил меня целых три дня — пешком, потому что я ещё не достоин ездить в экипаже, но я был счастлив идти и слушать. Он рассказал удивительную историю, которую Вы, возможно, знаете, но я перескажу её точно, ибо она звучит как легенда о римлянах.

В 1619 году, за три года до моего рождения, на этом месте стояла языческая Джаякарта — сплошные бамбуковые хижины, грязь и вонь туземцев, которые поклонялись камням и деревьям. Туземцы — их тут называли «сунды» — были вассалами мусульманского султаната Бантам. Султан был зол и ревнив, ибо английские купцы тоже хотели построить здесь свой фактор. Наш генерал-губернатор Ян Питерсзон Кун — имя, которое я теперь произношу с таким же трепетом, как имя принца Морица — приплыл с флотом из двенадцати кораблей. Сначала он попробовал договориться, но султан только смеялся и требовал, чтобы голландцы целовали ему ноги.

Тогда Кун сделал вот что: он высадил восемьсот солдат, сжёг Джаякарту дотла (скажу честно, я даже немного пожалел тех дикарей, хотя они сами напали первыми, зарезали четырёх наших матросов и сварили их в котле — капитан клянётся, что это правда). А на пепле он повелел построить крепость — не за год, отец, а за четыре месяца! Тысяча туземцев и двести голландских плотников работали день и ночь под пальмовыми факелами. Корабли привозили лес с Явы, камень с островов-тысячи, известь жгли из ракушек. К концу пятого месяца Батавия уже стояла, а через год была обнесена стеной.

Капитан Ян показал мне точное место, где Кун заложил первый камень. Там теперь стоит мраморный столб с надписью на латыни. Я снял шляпу, отец, и поклонился. Этот человек был из тех, кто строит империи — из той же породы, что наши адмиралы.

О внутреннем устройстве

Главное чудо — замок внутри крепости, где заседает Совет Индий. Там стены толщиной в три моих локтя, пушки глядят на площадь, а в подвалах — о, Господи, если бы Вы увидели эти подвалы! — лежат такие тюки пряностей, что всего Гданьска, Лондона, Лиссабона и Антверпена вместе взятых не хватит, чтобы их выкупить. Мешки с перцем, ящики с мускатным орехом, бочонки с гвоздикой, тюки с корицей — и всё это помечено, пересчитано, занесено в толстые книги. Я стоял и чувствовал запах, от которого у меня кружилась голова, как после трёх кружек эля.

Капитан показал мне больницу Компании. Вы не поверите, но она чистенькая, как дом бургомистра. Белые стены, кровати с простынями, и лекари в чистых фартуках. «Здесь лечат лихорадку, — сказал капитан, — а ещё дизентерию, которая косила нас на кораблях». Правда, он же тихо добавил, что половина пациентов всё равно умирает, потому что жара делает своё чёрное дело. Но Компания, отец, строит новый лазарет прямо на берегу, где дует ветер, — значит, заботится, а не просто жмётся к гульдену.

Верфи в Батавии — это отдельная песнь. Там одновременно чинят до десятка кораблей. Я видел, как индонезийские плотники — чёрные, с кривыми ножами за поясом — обшивают днище «Кампена» новой доской за один прилив. Капитан сказал, что малайцы — лучшие в мире корабелы после голландцев, а некоторые даже превосходят нас в кривизне резьбы. Рядом стоит на стапелях новый флейт, который спустят на воду через две недели. Он уйдёт в Амстердам гружёный пряностями — а я, если мне повезёт, сяду на него писарем через три года.

О климате и природе

Отец, здесь не так, как в Голландии. Вообще. На рассвете прохладно, как в Харлеме в мае, и город пахнет розами — я не шучу! Везде растут кусты, которые называют «кембанг-мелати», и у них такие белые цветы, что даже наша церковная крыша кажется серой. Но к десяти утра солнце становится плотным, как патока. Тень — единственное спасение. Туземцы ходят в одних штанах до колен и носят широкие шляпы из пальмовых листьев. Голландские дамы (а их тут уже изрядно!) мучаются в кружевах и корсетах, бледнеют от жары, и многие лежат с веерами по целым дням — я видел одну в окне, она махала веером так быстро, что я испугался за стекла.

Дожди здесь — как из ведра, но ведро перевёрнутое и гигантское. Капитан рассказывал, что с ноября по март льёт каждый день по пять часов. Город наводняется, но каналы, слава инженерам, справляются. А затем начинается сухой сезон, и тогда всё зеленеет так буйно, что через неделю после покоса трава вырастает по колено.

Меня укусил комар — вы бы засмеялись, если бы видели, как я чесался. Капитан сказал, что от комаров умирают чаще, чем от сабель. Но он же дал мне горькую мазь, и опухоль спала. «Если выживешь здесь, — сказал он, — в Голландии будешь здоров, как бык».

О туземцах и их обычаях

Я ожидал увидеть людоедов, как в книжках про Африку. Но местные яванцы — кроткий и трудолюбивый народ, хотя и темны лицом, как сажа после пожара. Они ходят в ярких штанах (не знаю, как называются — короткие, широкие, с поясом), а на головах носят платки, завязанные узлом. Женщины ходят с голой грудью, отец, и ничуть не стесняются! Я покраснел до корней волос, а капитан засмеялся и сказал, что я ещё мальчишка. Туземцы едят рис с рыбой пальцами — без ножа, без вилки, без хлеба. Я попробовал — это вкусно, но очень остро, так что мне пришлось запивать кокосовым молоком.  

На рынке я видел китайцев. Они торгуют шёлком, фарфором и опиумом. Опиум, отец, — это такая чёрная смола, которую курят в длинных трубках, и человек забывает обо всём на свете. Капитан зарубил нам на носу: даже не смотреть в сторону опиумных курилен, потому что Компания продаёт опиум, но не разрешает своим служащим его пробовать. «Голландец на опиуме — это мёртвый голландец», — сказал он.

Есть ещё португальцы — осколки старой империи, которые смешались с туземцами и теперь говорят на странной смеси языков. У них есть свои церкви, и они держат лавки, но смотрят на нас недобро. Мы здесь хозяева, отец. И все это знают.

О мощи Голландской Ост-Индской компании

Знаете, что меня поразило больше всего стен и пушек? Сам город не вырос сам собой, как Амстердам из рыбацкой деревни. Нет — капитаны Компании сначала расчертили его на бумаге, как чертеж нового флейта. Прямые улицы, крепость в центре, каналы для стока воды, склады, церковь, ратуша, тюрьма — всё по единому плану, всё функционально, всё подчинено одной идее: торговать и защищать торговлю. Капитан Ян сказал: «Это не город, это машина для делания денег и повелевания морями». И правда, отец, каждое утро я слышу, как на верфях стучат топоры, а в конторе Компании звенят серебряные реалы.

У Компании здесь, в Батавии, семьсот служащих, отец. Семьсот! — а всего по всей Азии несколько тысяч. У неё свой флот — я слышал от бухгалтера ван дер Меера, что в этих водах плавают восемьдесят военных кораблей и сто пятьдесят торговых. Своя армия — тысяча двести европейских солдат и две тысячи туземных вспомогательных отрядов. Свои послы, которые заключают договоры с султанами. Свои монетные дворы — здесь чеканят серебряные дуиты с надписью «VOC».

Помните, я всегда смеялся над Вашими рассказами про бухгалтерию и двойную запись? Теперь я сам вижу: именно порядок и учёт правят здесь, а не пушки. Компания, которая послала меня сюда, — она словно живой Левиафан, у которого сердце в Амстердаме, а щупальца обвили Яву, Суматру, Цейлон, Малакку и даже далекие Молуккские острова, где растёт гвоздика, которую на вес золота продают в Лондоне. Я видел старшего купца, который отчитывался перед Советом Индий: он говорил так тихо и уверенно, что все замолкали. Он сказал: «В прошлом году Компания отправила в Европу пряностей на два миллиона гульденов». Два миллиона, отец! Вы читаете правильно. Я едва не уронил поднос с чаем.

О моём житье-бытье и планах

Я больше не хочу домой, отец. Ну, почти не хочу. Только иногда ночью, когда затихает шум каналов и луна светит сквозь пальмовые листья, я вспоминаю Ваш дом, запах сыра и мамин чепец. Но это быстро проходит, потому что утром меня ждёт работа. Капитан Ян определил меня помощником писаря к господину ван Хорну — старому служаке с деревянной ногой (говорит, потерял на Цейлоне в стычке с португальцами). Я переписываю накладные, учу малайский язык — уже знаю «бетул» (хорошо), «тидак» (плохо) и «сая мау мино — айр» (я хочу пить). Господин ван Хорн обещал, что через год, если я буду стараться, меня поставят на учёт риса на складе.

Капитан хвалит меня (правда, дважды уже выдрал за то, что я залез на склад за мускатными орехами — они так вкусно пахли, отец, что я не удержался). Но больше я не балуюсь. Я понял, что Компания — это не игра, а серьёзное дело. Тот, кто работает для неё, ест мясо и пьёт пиво. Тот, кто ленится, идёт в трюм чистить нечистоты.

Я даже нашёл себе друга — мальчика-туземца по имени Суради, он служит на кухне у капитана. Мы с ним обмениваемся словами: я учу его по-голландски, он меня по-малайски. Суради показал мне, как ловить рыбу руками в канале — представляете, там плавают серебристые рыбы, которых едят прямо сырыми с соком лайма? Сначала я боялся, а теперь это моё любимое лакомство.

О просьбах и обещаниях

Дорогой отец, если Вы сможете отправить с очередным кораблём тёплый плащ — я смеюсь, когда пишу это, потому что здесь никогда не бывает холодно, но ночью от комаров и сырости бывает зябко. И ещё, пожалуйста, книгу по навигации на голландском — здесь такие книги на вес золота, а я хочу понять устройство неба южного полушария. Капитан говорит, что без этого настоящим штурманом не стать.

И ещё, последнее, самое трудное: простите меня, отец, что я разбил окно в Вашей лавке, и что украл три гульдена из ящика, и что впустил козла в дом, когда мать была в церкви. Ваша суровость оказалась для меня величайшим благодеянием — из шалопая, который бил стёкла и дразнил соседских собак, я превращаюсь в человека Компании. Капитан Ян сказал вчера: «Из этого парня будет толк. Шальной, но руки правильные». Вы не представляете, как я был горд.

Ожидайте меня через три года, если Господь позволит и пираты не съедят нас по дороге. Я привезу Вам ящик чёрного перца (настоящего, с Явы, а не того поддельного, что продают в Роттердаме!), шкуру тигра — здесь их убивают, потому что они пожирают скот — и такую любовь к порядку, что Вы не узнаете сына. А пока целую Вашу руку и умоляю передать почтительный поклон матери, сестре Анне, старому бухгалтеру ван Лееру и бургомистру Гюйгенсу, если он ещё жив.

Господь да хранит Ваш дом и Вашу лавку. Господь да укрепит Голландскую Ост-Индскую компанию. Господь да смилостивится над моей грешной душой, которая сейчас находится в самой южной точке христианского мира.

Ваш послушный, благодарный и преобразившийся сын
Питер ван дер Хейден-младший

Батавия, 21-й день месяца сентября, лета Господня 1622-го

Написано в кабаке «Старый матрос» под пальмовым масляным светильником. Капитан Ян сидит рядом, курит трубку и велит мне не лить чернила на скатерть, потому что скатерть эта — из настоящего голландского льна, и невесть когда следующая прибудет.

P. S. Я научился писать пером, которое сам вырезал из бамбука. Оно скрипит как чёрт, но чернила держит. Целую руку.


(Дипсик по очень краткому сценарию Хомосапого.)