последний голос

они были обычным экипажем. Небольшой корабль. Очередная миссия. Проверка оборудования. Тихий шум приборов, лёгкое жужжание вентиляции. Ничего особенного.

А потом случилась ошибка.

Никто даже не понял, что произошло. Просто диспетчер на Земле сказал: «У вас отклонение от курса». Через минуту: «Отклонение увеличивается». Ещё через минуту голос оператора дрогнул: «Ребята, у вас что-то серьёзное. Мы не можем вас вернуть».

Корабль медленно уходил в открытый космос. Слишком далеко. Туда, откуда не разворачиваются.

Связь начала пропадать. Голоса становились обрывистыми, забитыми помехами. А потом — тишина. Полная. Ни шороха. Ни писка. Только собственное дыхание внутри шлема.

И бесконечная чёрная пустота за иллюминатором.

Первые дни они ещё надеялись. Экономили еду. Пили воду маленькими глотками. Следили за приборами. Смотрели на Землю — маленький голубой шарик, который с каждым часом становился всё меньше.

На четвёртый день связь так и не вернулась. Один из членов экипажа перестал есть. Просто сидел у иллюминатора и смотрел в пустоту. Не отвечал на вопросы. Не реагировал.

На седьмой день он открыл шлюз. Никто не успел его остановить. Сказал только одну фразу перед тем, как выйти: «Я хочу увидеть её хотя бы близко». Его тело унесло в темноту. Даже не заметили, когда.

На двенадцатый день кончилась вода. На пятнадцатый — еда. Оставшиеся двое сидели в разных углах корабля и не разговаривали. Не было сил. Не было смысла.

Где-то на восемнадцатый день один из них начал смеяться. Громко. Безумно. Стучал головой о переборку. Потом затих. Умер ночью. Второй даже не повернулся. Просто сидел, смотрел в одну точку и ждал.

На двадцатый день корабль потерял последний источник энергии. Погас свет. Погасли приборы. Осталась только чернота и холод.

Человек остался один. Во тьме. В тишине. В пустоте. Он не мог даже увидеть свои руки. Не мог услышать ничего, кроме стука собственного сердца.

А потом сердце тоже затихло.

Корабль летит до сих пор. Пустой. Холодный. Чёрный. Внутри нет живых. Нет мёртвых. Есть только тишина.

Но иногда — говорят те, кто работает на глубоких станциях слежения, — иногда с того направления приходит очень слабый сигнал. Не голос. Не помехи. Что-то другое.

Кто-то назвал это «дыханием». Один короткий шум. Потом тишина на несколько минут. Потом снова.

Станции пытались расшифровать. Пытались понять. Но сигнал слишком слабый. Слишком далёкий.

Только однажды, много лет назад, один старый инженер сказал:

— Это не сигнал. Это корабль. Он всё ещё летит. И там, внутри, кто-то всё ещё дышит. Уже без лёгких. Без сердца. Без времени. Но дышит. Потому что забыл, как умирать в полном одиночестве.

Никто ему не поверил.