Синхронизация упрямства

Любовь — это такое специфическое временное помутнение рассудка, которое два взрослых человека почему-то стремятся растянуть на всю оставшуюся жизнь. Три года мы с Игорем прожили в состоянии пугающей идиллии. У нас всё было до противного хорошо. Мы планировали переехать в большой загородный дом, завести детей в разумном количестве и непременно взять собаку для гармонии в интерьере.

Но человеческая психика не выносит долгого отсутствия проблем. Как только горизонт становится безоблачным, человек начинает искать, обо что бы споткнуться. Игорь внезапно осознал, что его потенциал превышает размеры родины. Ему стало жизненно необходимо переехать жить в другую страну. Там, по его расчетам, трава была зеленее, воздух свободнее, а перспективы не имели границ.

Я переезжать отказалась с категоричностью бетонного столба. Мой отказ имел под собой фундаментальные профессиональные причины. Дело в том, что я писатель. И не просто писатель, а автор жестких, реалистичных криминальных романов. В тот момент я как раз была в середине работы над пятой книгой цикла. Вдохновение — вещь прихотливая. Как, скажите на милость, описывать суровую, хтоническую тоску отечественного следователя, бредущего мартовским утром по серой промзоне, если из твоего окна видны аккуратные швейцарские газоны, а мимо проезжают румяные люди на велосипедах? Мне для работы была жизненно необходима родная влажность, слякоть и специфическая отечественная меланхолия. Переезд в зону комфорта означал для книги верную гибель.

Начались споры. Мы ругались обстоятельно, с аргументами, графиками и переходом на личности, словно делили не совместное будущее, а последний кусок хлеба в осажденном городе. В итоге гордость победила здравый смысл со счетом всухую. Игорь собрал чемоданы и улетел покорять мир. Я осталась дописывать трупы в промзоне.

Первые несколько месяцев мы пытались поддерживать так называемые «отношения на расстоянии». Это особая форма мазохизма, напоминающая дружбу по переписке с судебным приставом — вам обоим больно, дорого, и финал заведомо не в вашу пользу. Разговоры по видеосвязи превращались в отчеты о проделанной работе. Вскоре мы поняли, что мучить друг друга в роуминге нерентабельно, и гордо замолчали.

Прошло полтора года. Говорят, время лечит. Это наглая ложь. Время ничего не лечит, оно просто работает анестезиологом на полставки, периодически забывая вколоть наркоз. Полтора года я честно пыталась вычеркнуть Игоря из памяти. Я ходила на свидания, смотрела на других мужчин, но они казались мне пресными, как больничная овсянка. Я ложилась спать с мыслью, что права, а просыпалась с мыслью, что дура. Подозреваю, что Игорь на своих европейских газонах испытывал схожие амплитуды.

Развязка наступила во вторник. Роман был благополучно сдан в редакцию. Я сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела на пустой стул. В этот момент остатки моей железобетонной гордости осыпались. Я взяла телефон. Открыла наш старый чат, где последним сообщением полтора года назад был отправлен злой смайлик. Пальцы задрожали. Я начала набирать текст исторической капитуляции: «Гордость — ничто. Я сдаюсь. Я приеду. Встречай».

Мой большой палец завис над кнопкой «Отправить». Я сделала глубокий вдох, мысленно пакуя зимние вещи для европейской зимы. И ровно в эту самую, математически выверенную секунду раздался звонок в дверь.

Я вздрогнула. Палец промахнулся мимо кнопки. Кого могло принести в момент моего экзистенциального слома? Я подошла к двери, повернула замок и распахнула створку. На лестничной клетке стоял Игорь.

Он был изрядно помят, у ног стоял огромный чемодан, обклеенный бирками аэропортов, а в глазах читалась та степень отчаяния, до которой мужчина доходит только перед лицом полного краха своих убеждений. Но главное было не в этом. В руках Игорь держал таксу.

— Я не могу без тебя жить, — хрипло, с интонацией человека, прошедшего пешком пустыню, сказал Игорь. — Европа — тоска зелёная. Я вернулся навсегда. И я купил нам собаку. Как мы тогда хотели.

Я перевела взгляд с его трагического лица на собаку. Такса висела в его руках, длинная, нелепая и вытянутая, как сами эти полтора года нашей разлуки. В этой породе есть что-то бесконечное. Казалось, собака началась где-то в прихожей, а заканчивалась на другом этаже. Такса смотрела на меня умными, печальными глазами, в которых читалось глубокое, вековое понимание всей идиотии человеческих отношений. Она явно устала лететь в багажном отделении ради чужих амбиций.

Я посмотрела на свой телефон со спасительным, но так и не отправленным сообщением. Если бы я нажала кнопку на пять секунд раньше, наши капитуляции разминулись бы в пространстве, и я бы уже ехала в Шереметьево. Я молча стерла текст, убрала телефон в карман и забрала у Игоря таксу. Сдаваться тоже нужно уметь вовремя — желательно так, чтобы об этом никто не узнал.