Граф Эдерланд все придумано, совпадения случайны

Полуденное израильское солнце превратило лобовое стекло в линзу, а салон машины — в предбанник ада. Пробка стояла намертво. Срочный вызов на ремонт кондиционера — где-то на другом конце города люди буквально задыхались в четырех стенах, готовые заплатить любые деньги за глоток прохлады, — стремительно "накрывался медным тазом" . Дорогу перекрыли харидим или как их называли в русскоязычной прессе ультра-ортодоксы. Стоя посреди раскаленного асфальта в своих черных лапсердаках и мятых, черных шляпах, они никуда не спешили. У них был свой затянувшийся экстаз, свои вечные счеты с иудейским божеством и государством, и на чужие неработающие мазганы (кондиционеры) им было плевать.

Техник обреченно заблокировал двери, прибавил обдув на максимум и побарабанил пальцами по рулю. Когда ты заперт в железной коробке посреди застывшего шоссе, время меняет агрегатное состояние. Оно превращается в густой сироп, в котором всплывают воспоминания.

Он вдруг подумал о том, что в прошлом, когда мастодонты европейской литературы писали свои великие тексты, это всегда было похоже на фундаментальное научное исследование. Читатель пускался в долгий путь, чтобы в финале какого-нибудь тысячестраничного фолианта наконец узнать, что стало с дядюшкой Джо, или с облегчением выдохнуть: Пьер Безухов в конце концов женился на Наташе Ростовой. Жизнь раскладывалась по полочкам, обретая логику. Курт Воннегут пошел еще дальше — он не мучил читателя ожиданиями и выдавал своим персонажам емкие, безжалостные резюме прямо со старта, будто при приеме на работу. Сразу было ясно, кто гений, кто дурак, а кто кончит дни в канаве.

Израильская "большая алия" тоже выдавала такие резюме. Безжалостно и оптом.

Перед глазами всплыл салон самолета, летевшего из города-героя Одессы в самом начале девяностых. На борту пахло дешевым парфюмом, дорожным потом и валидолом. Будущие "счастливые" граждане Земли Обетованной летели навстречу своей новой, выдуманной жизни. Техник тогда был совсем ребенком и испуганно прижимался к отцу.

Когда лайнер уже завалился на крыло, заходя на посадку над Тель-Авивом, в салоне вдруг поднялся крик. Один из пассажиров — музыкант, кажется, флейтист, тонкий интеллигентный человек с безумными глазами — вдруг вскочил со своего места. Чуть не плача, на весь салон он выкрикнул слова, которые тогда показались святотатством:

— Это же афера! Боже, какая это гигантская афера!

Спустя годы Техник с отцом встретили этого флейтиста здесь, на месте. Пророчество музыканта сбылось с точностью до ноты. В Израиле его обманули изящно и жестоко. Пригласили на авторитетное прослушивание. Попросили прийти к восьми утра в студию в Бат-Яме. Он два часа просидел в коридоре с футляром на коленях, пока кто-то из администраторов пил кофе и листал газету. Потом его запустили в аппаратную сыграть сложнейшую сольную партию, а потом, не заплатив ни шекеля, сухо резюмировали: "Вы нам не подходите". Через пару месяцев Флейтист ехал в автобусе №4 из Холона в Тель-Авив. Из динамика над водителем играла новая песня. На втором припеве он вдруг попросил водителя сделать погромче. Рассказывая эту историю, флейтист каждый раз путался в датах и никак не мог вспомнить название песни. Не смотря на то, что слышал из каждого утюга эту новую, набиравшую бешеную популярность песенку в стиле "мизрахи" Но мелодию своей партии насвистывал без ошибки.   В восточных завываниях поп-хита он без труда узнал свою собственную флейту, украденную прямо со студийного пульта. Это и было его израильское резюме.

Отец потом говорил, что флейтист, возможно, преувеличивал. Но каждый раз, когда по радио крутили тот хит, тот мрачнел и выходил покурить.

Профессия ремонтника мазганов — лучшая точка наблюдения за чужими жизнями. Кондиционеры ломаются у всех: у министров, у воров, у святых. Однажды героя занесло в дом к бухарским евреям. Там была "шива" — семь траурных дней по ушедшему патриарху. В доме, забитом плачущими родственниками, как назло, сгорел компрессор. В удушливой, пропитанной скорбью и потом атмосфере, пока техник ковырялся в проводах, ему рассказали историю покойного дедушки.

Там, в Самарканде, дед всю жизнь благоговейно рассказывал внукам, что на далекой исторической родине есть плод божественной, неземной вкусноты. Называется — "заит". В представлении деда это было нечто среднее между райским яблоком и амброзией. И вот, приехав в Израиль, старик наконец дождался момента, когда к нему на тарелочке поднесли этот сакральный "заит". Дед зажмурился, откусил… и наткнулся на горьковатый, маслянистый вкус обычной оливки. Обыкновенные маслины, которых в Самарканде на рынках было навалом.

В тот день дедушка сломался. В Израиле он так и не прижился — затосковал, замкнулся в себе и до самой смерти вспоминал свой тенистый самаркандский двор, где "заит" еще оставался великой, неразгаданной тайной.

Машина впереди дернулась, вырывая героя из воспоминаний. Черная толпа на шоссе неохотно расступалась. Пробка медленно, по метру, поползла вперед. Он выжал сцепление, думая о том, что у каждого в этом плавящемся городе свое резюме, свой украденный звук флейты и свои горькие маслины вместо райского сада. А мазган (кондиционер) всё-таки нужно успеть починить.

Глядя сквозь стекло на беснующихся харедим, ультра-ортодоксов крушащих привычный ритм города ради своих догм, он поймал себя на внезапной, колющей мысли: а почему израильские "русские", или как их называют местные "русим" так не могут? Почему миллионная, образованная община "русим" за столько лет так и не научилась сбиваться в свирепые, неостановимые стаи, способные диктовать свои условия этой стране?

В сегодняшнем Израиле уже даже не пытались маскировать системное выдавливание русскоязычных из большой игры. Происходило тихое, методичное исключение "русим" из политики, последовательное ограничение доступа к ключевым СМИ, институтам и закрытым государственным структурам. Шла сознательная, хорошо просчитанная маргинализация группы как таковой. Их, когда-то спасших демографию и экономику страны, аккуратно задвигали на задворки, оставляя за ними лишь почетное право платить налоги, воевать и чинить чужие кондиционеры.

Но в Израиле вы никогда не увидите даже намека на протесты среди "русим". Никто из них не выйдет перекрывать трассы, не станет жечь покрышки и швырять камни в полицию, требуя уважения к своим правам. У "русим" на этот счет был свой, особый иммунитет. Вместо того чтобы бессмысленно бодаться со всем этим израильским отстоем, тратить нервы и годы на войну с левантийской системой, они выбирали самый логичный, индивидуальный выход. Они просто паковали чемоданы и тихо удирали из этого гетто — в Канаду, в Европу, куда угодно, где правила жизни хотя бы отдаленно напоминали цивилизацию.

В памяти Техника вдруг всплыла старая, надрывная строчка Вертинского, которую когда-то, глядя на израильские новости по телевизору, любил цитировать отец:

"...Когда партнеры ваши — шулера, а выход из игры уж невозможен".

Для сотен тысяч уехавших выход все-таки оказался возможен — через терминал аэропорта Бен-Гурион. Но для него самого, сидящего сейчас в раскаленной железной коробке посреди заблокированного шоссе, с багажником, забитым фреоном и медными трубками, эта фраза звучала пугающе финально. Игра продолжалась, партнеры сдавали карты из рукава, а солнце над головой продолжало безжалостно плавить асфальт.

Пробка наконец тронулась, но медленно, как старик с больными суставами. Техник уже почти проехал место блокады, когда один из чёрных, в лапсердаке и с пейсами, в мятой пыльной шляпе неожиданно шагнул прямо перед капотом. То ли не рассчитал, то ли нарочно. Машина дёрнулась, фреон в багажнике звякнул. Техник ударил по тормозам. Стекло было опущено.

— Ты что, ослеп, мать твою?! — вырвалось у него на русском. Хареди повернул голову. Глаза — спокойные, почти детские. Он что-то сказал на идиш, спокойно и веско, будто Техник был обязан понимать. Дома родители говорили на идиш только когда хотели что-то скрыть от детей. Но слово "гой" или  Техник знал и уловил точно. В следующую секунду Техник уже стоял на асфальте. Жара ударила в лицо. Он был на голову выше, шире в плечах, в пропитанной потом рабочей футболке. Хареди отступил на шаг, но не испугался — вокруг сразу начали собираться другие чёрные.

— Ты мне чуть машину не разбил, мудак, — тихо, но яростно сказал Техник. — Люди в сорокаградусной квартире задыхаются, а вы тут дорогу перекрываете, потому что ваш Ребе сегодня не то высрал. Кто-то из молодых харедим уже снимал на телефон. Техник это видел краем глаза, но остановиться не мог. Слова лились сами — все накопленные за годы: и про армию, и про пособия, и про "вы здесь гости, а мы платим".  Его толкнули в грудь. Он толкнул в ответ — сильно. Хареди упал на асфальт, шляпа откатилась. Крики, иврит, русский мат. Кто-то уже вызывал полицию. Техник сел обратно в машину, руки дрожали. "Ну всё, допрыгался", — подумал он. И поехал дальше. Вызов был в старом районе Холона, в доме, который помнил ещё британский мандат. Кондиционер сгорел у старика, жившего одиноко. Когда Техник вошёл, в квартире стояла та же удушливая жара, что и снаружи, только смешанная с лекарствами и старостью. На кровати сидел тот самый флейтист. Постаревший на тридцать лет, но узнаваемый. Те же безумные глаза, только теперь в них было не пророчество, а усталое знание.

— Пришёл чинить? — хрипло спросил он. — Не надо. Пусть всё сгорит. Техник всё равно открыл панель. Пока ковырялся в компрессоре, флейтист говорил. Говорил так, будто ждал этого момента годами.— Я тогда в самолёте прав был. Афера. Большая, красивая афера. Они обещали нам дом. А дали рынок, где всё уже давно поделено. И знаешь, что самое смешное? Я даже не злюсь на арабов. Я злюсь на своих. На тех, кто приехал и начал выслуживаться. На тех, кто молчал, когда нас начали тихо задвигать.   Он закашлялся. Техник заметил, как сильно дрожат руки старика.— А ты… ты тоже чинишь. Всё чинишь чужое. Скажи, у тебя хоть один свой мазган работает? -А ваш внук- Техник кивнул на фото где стоял внук старика с флейтой- Все играет?

Старик косо взглянул на фотографию внука с флейтой :

— Все надеюсь, что переболеет.

В этот момент у Техника зазвонил телефон. Русскоязычный новостной чат. Видео уже разлетелось: "Русский техник избил харедим на шоссе". Комментарии кипели. Кто-то писал "герой", кто-то "дурак, теперь посадят". Уже появились первые заголовки в русскоязычных группах: "Руси наконец ответил".Техник смотрел на экран и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Флейтист вдруг улыбнулся — криво, почти счастливо:— Вот видишь… Ты тоже стал частью аферы. Теперь они из тебя сделают либо и врага иудейского народа, и нового вождя "русим". Другого не дано. Старик попытался встать, чтобы показать что-то в шкафу — "ту самую партию на флейте", которую у него украли. Сердце не выдержало. Он схватился за грудь, осел на пол. Техник едва успел подхватить лёгкое, сухое тело. Когда приехала "скорая", флейтист был уже мёртв.  В руке у него зажат был старый, потёртый футляр. Точно как в любимой песне отца, которую тот наигрывал Технику на гитаре:-" будто был старик немного пьян"..

 Вечером Техник сидел в своей машине у дома. Телефон разрывался. Появились первые звонки от незнакомых "русим": "Надо встречаться", "Ты сказал то, что все думают", "Мы с тобой". Кто-то уже предлагал создать "комитет защиты".  Он смотрел на багажник с фреоном и медными трубками и думал об израильском топоре который безжалостно перерубает жизнь человека на части.   Техник просто хотел защитить своё пространство. А потом вдруг оказался тем, за кем идут.  Жара не спадала даже ночью. Где-то в городе продолжали перекрывать дороги чёрные. Где-то другие люди паковали чемоданы. А у него, Техника, резюме внезапно начало писаться само — грубо, против его воли, кровью и потом на раскалённом асфальте. Он завёл мотор и поехал не домой. Куда — он ещё не решил.

Ночью жара не отступила — она просто стала плотнее, как будто воздух сгустился в сироп. Техник сидел на балконе своей квартиры в Ашдоде, курил и смотрел на телефон. Экран светился сообщениями. "Брат, ты сделал то, о чём все мы мечтали годами".

"Наконец-то руси ответил".

"Назначаем встречу в субботу. Приезжай, тебя ждут".

"Ты теперь наш голос".Он не отвечал. Просто листал. Видео уже набрало десятки тысяч просмотров в русскоязычных группах. Кто-то смонтировал его толчок с кадрами перекрытых дорог, кто-то наложил тяжёлый русский шансон. Получился настоящий манифест. Он вспомнил флейтиста. Как тот осел на пол, сжимая пустой футляр. "Теперь они из тебя сделают  врага, и наверное нового вождя". Старик знал. Успел сказать.

На следующий день его вызвали в полицию. Не арестовали — пока. Просто "беседа". Следователь, марокканского вида, смотрел устало:— Вы понимаете, что это может быть расценено как нападение на религиозного человека при исполнении?

Техник пожал плечами:— При исполнении чего? Он чуть под колёса не кинулся. Я защищал свою машину.

Следователь косо глянул на Техника:— У вас уже есть "армия" в интернете. Поздравляю. Теперь вы — символ.

- Символ чего? Следователь промолчал.

Когда он вышел из участка, у входа уже ждали трое. Двое мужчин средних лет и женщина с короткой стрижкой. Все "русим". Глаза горели тем самым огнём, которого у него самого никогда не было.

— Мы организовали группу. "Мы не рабы-рабы не мы". Пока закрытая. Но люди идут. Ты должен прийти на встречу. Хотя бы показаться. Техник хотел сказать "отъебитесь", но вместо этого кивнул.  Как будто топор уже лежал в его руке, и отказаться было невозможно. Встреча проходила в полуподвальном зале какого-то культурного центра в Бат-Яме. Жара здесь чувствовалась даже под землёй. Собралось человек восемьдесят. Когда он вошёл, зал встал. Кто-то начал аплодировать. Он стоял у микрофона и молчал. Слова не шли. В голове крутилась только одна мысль: "Я просто хотел починить мазган".

— Скажи им правду, — шепнул кто-то сзади.И он сказал. Тихо, почти равнодушно:— Я не герой. Я просто устал стоять в пробке, пока люди задыхаются. Устал чинить чужие кондиционеры, пока мои соотечественники пакуют чемоданы. Но я не знаю, что делать дальше. И я не хочу быть вашим флагом. Зал взорвался. Именно эти слова — "я не хочу" — их и зажгли. Когда-то в юности Техник читал или видел по телеку как человек берёт топор, чтобы просто прорубить себе путь. А толпа видит в этом начало революции. Его уже записали в вожди. Кто-то предлагал создать партию. Кто-то — перекрыть трассу в ответ. Женщина с горящими глазами говорила о "нашем Эдерланде"

Техник вышел на улицу и долго стоял, прислонившись к стене. Жара. Опять жара. Он посмотрел на свои руки — обычные руки ремонтника, в мелких шрамах от проводов и фреона. "Я хотел свободы, — подумал он. — Хотя бы свободы молча чинить свои мазганы и не думать о всей этой стране. А вместо этого получил новую клетку. Теперь я — Граф Эдерланд с гаечным ключом вместо топора. И толпа уже идёт за мной".

В кармане снова завибрировал телефон. Новое сообщение: "Завтра в новостях покажут. Ты готов?" Он не был готов. Но топор уже качнулся. И обратного хода, как понял флейтист ещё в девяносто первом, в этой афере не предусмотрено. Техник завёл машину и поехал в сторону моря. Не домой. Просто ехать. Пока ещё мог выбирать направление.

В подвале было душно, несмотря на поздний вечер. Вентиляция работала плохо, и запах пота, сигарет и старого ковра смешивался с запахом надежды, которую здесь пытались оживить. После того, как Техник нехотя сказал несколько слов, люди начали подходить сами. Словно каждый ждал именно этого момента, чтобы наконец выговориться. Первым встал плотный мужчина лет пятидесяти, бывший инженер из Харькова.— Меня зовут Сергей. В девяносто пятом я приехал с двумя дипломами — политех и консерватория. Здесь мне сказали: "Иди работать охранником, у тебя акцент". Двадцать лет я чинил компьютеры за копейки, пока мои однокурсники в Германии уже руководили отделами. Два года назад меня уволили из фирмы — "оптимизация". Новый начальник, выходец из Иерусалима, сказал прямо: "Русим слишком много на ключевых позициях". Я теперь таксист. Каждый день вожу тех, кто когда-то был ниже меня. Вот моё резюме. Он сел резко, будто выстрелил. Следом поднялась женщина, учительница математики из Днепропетровска, теперь уборщица в торговом центре.— Меня звали на работу в школу. Сказали — прекрасный русский акцент, дети будут учить язык. А потом посмотрели документы и начали: "У нас приоритет — мизрахим и харедим". Я спросила: а где приоритет таланту? Мне ответили: "Это не Германия". Теперь я мою полы после детей тех, кого не взяли на моё место. Но я всё равно учу своих внуков математике по вечерам. Чтобы не забыли, кто мы. Третий был молодой парень, лет двадцати семи, с татуировкой на руке.— Я родился уже здесь. "Сабра" из русской семьи, как говорят. В армии служил в боевом подразделении. После демобилизации пошёл на собеседование в одну крутую компанию по высоким технологиям. На собеседовании спросили: "Ты из религиозной семьи?" Я говорю — нет. "А родители?" — "Украинцы". Посмотрели на меня как на чужого. Взяли парня, который вообще не служил, но "правильный". Я теперь в охране того же кампуса. Каждое утро открываю шлагбаум тем, кто меня не взял.
Потом встал двухметровый толстяк. - Я поверив в сионистские сказки. Служил в мелуиме с одним ливийцем. Иудеем из Ливии, вы понимаете..- поправился двухметровый толстяк.- Этот Ливиец командовал большим коровником в сельскохозяйственном, религиозном мошаве. И вроде во время службы мы с ним договорились, что после мелуима я приду к нему работать. Сразу после мелуима я выучился на тракториста. На курсах встретил пейсатого поселенца, который тоже оказался ливийцем.  Я рассказал ему о своем друге, ну это я так думал, про того ливийце из мелуима.  И что вы думаете?- Двухметровый толстяк ухмыльнулся - На следующий вечер мне позвонил мой ливийский якобы друг и собрат по оружию и спросил откуда этот пейсатый поселенец ливиец меня знает. Ну, я ему рассказал все как есть.. Да, после этого, мой ливийский друг из мелуима сказал, трактористом он берет к себе этого пейсатого ливийского поселенца. А меня послал..  
Каждый рассказ был недолгим, как крик души. И каждый заканчивался одной и той же фразой, сказанной по-разному:— Я устал быть хорошим.— Я устал молчать.— Я устал чинить чужое. Техник сидел и чувствовал, как топор в его руке становится всё тяжелее. Эти люди не пришли просто "отдать дань уважения". Они пришли сдать ему свои разбитые жизни, чтобы он их собрал в одно знамя. Как в той книжке или фильме — человек взял топор, чтобы просто пройти, а ему уже несут короны и требуют вести за собой. Последней подошла пожилая женщина с очень усталыми, но всё ещё красивыми глазами.— Я приехала в девяносто втором. В Одессе была пианистка. Здесь мне сказали: "Играй на свадьбах". Я играла. А потом мой сын пошёл в армию и погиб в секторе Газа. Когда я пришла на приём к депутату израильского Кнессета — просить хоть какое-то признание, он сказал: "Геверет, война — это война". А через неделю я узнала, как тому же депутату повышают жалованье и дают новую дорогую машину. За государственный счёт. Вот тогда я и поняла: мы для них — расходный материал. Хороший, когда нужно воевать и платить налоги. И лишний, когда нужно делить пирог. Она посмотрела прямо на Техника:— Ты не хотел быть вождём.  Я вижу. Но иногда топор выбирает человека, а не наоборот. В подвале стало тихо. Только гудел старый вентилятор. Техник смотрел на эти лица — умные, злые, уставшие, сломанные и всё ещё не сломленные — и думал: "Теперь я не просто техник. Я — Граф Эдерланд с ящиком инструментов в багажнике. И если я сейчас встану и уйду, они меня возненавидят. А если останусь — потеряю себя". Жара снаружи не спадала. И внутри тоже.
Политическое предательство. На следующий день жара достигала сорока трех градусов. В новостях уже крутили заголовки: "Русский техник устроил драку с харедим на шоссе" и "Новые русские бунтари в Бат-Яме". Вечером в том же душном подвале собралось уже больше двухсот человек. Атмосфера изменилась — теперь здесь пахло не только потом, но и страхом пополам с возбуждением. Техник стоял в стороне и молчал. Он уже понял: топор стал слишком тяжёлым. Первый удар пришёл не от харедим и не от полиции.  Из динамика телефона кто-то включил запись выступления депутата Кнессета от русскоязычной партии. Тот самый депутат, который когда-то прилетел в Одессу агитировать за алию, а теперь имел кабинет с видом на Иерусалим и два охранника.
— Мы решительно осуждаем любые проявления насилия, — говорил он гладко, на чистом иврите с лёгким русским акцентом. — Израиль — страна закона. Те, кто провоцирует межобщинные конфликты, не представляют русскоязычное сообщество. Мы всегда выступали за диалог и интеграцию.
В подвале повисла тишина. Кто-то выругался.— Сукин сын, — тихо сказал Сергей-инженер. — Это он три года назад обещал нам "русский голос в бюджете". А теперь "диалог»".  Но настоящий нож в спину воткнули свои — те, кто когда-то был "из наших".  Первым выступил раввин Лазарь Пархонович — бывший отказник из Ленинграда, в восьмидесятые годы прошлого века сидел в СССР за сионизм и изучение Торы подпольно. Теперь он возглавлял крупный религиозный центр для русскоязычных и имел неплохой бюджет от министерства религий.

— Эти маргиналы позорят доброе имя русской алии, — говорил он в интервью русскоязычному каналу. — Мы, кто прошёл через настоящие страдания за иудаизм, не имеем ничего общего с хулиганами, которые дерутся на шоссе. Настоящий русский еврей в Израиле учится, работает, служит и уважает святых людей. А не устраивает погромы. Техник смотрел запись и криво улыбался. "Святых людей". Тех самых, которые перекрывают дороги и получают миллиарды шекелей пособий, пока сыновья тех самых "русим" служат в боевых частях. Вторым был Михаил Абрамович — ещё один бывший диссидент, автор книг "Моя борьба за Сион" и "Возвращение к корням". В девяностые он приехал нищим, а теперь ходил в кипе, давал интервью о "духовном возрождении" и получал гранты на "укрепление еврейского самосознания среди олим".— Этот "техник" — типичный продукт советского атеизма, — вещал он. — Люди, которые не приняли Тору всем сердцем, всегда будут видеть в харедим врагов, а не братьев. Мы должны протянуть руку, а не кулак.

В подвале кто-то засмеялся горько:— Конечно. Рука с конвертом от министерства. Техник почувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Эти люди когда-то сами были изгоями. Теперь они охраняли новую систему, в которой заняли тёплые места. Их "резюме" было уже написано и красиво переплетено: "Из гонимых — в уважаемые раввины и депутаты". А он со своим гаечным ключом портил им картинку. Позвонил старый знакомый, работавший в русскоязычных СМИ:— Слышь, тебя уже сливают. Главный редактор сказал: "Не надо нам русских бунтарей. У нас контракты с министерствами". Завтра выйдет материал, где тебя назовут провокатором и чуть ли не антисемитом. Техник вышел на улицу. Ночной воздух был горячим, как из духовки. Он прислонился к стене и закурил.

"Вот оно, — подумал он. — Самое страшное предательство — не от чужих. От своих, которые сделали карьеру на том, что когда-то презирали. Они теперь часть системы. А я — тот самый топор, который может поцарапать их красивую мебель.  В телефоне пришло сообщение от одной из организаторов встречи:"Нас уже предупредили. Если будем продолжать — потеряем финансирование культурного центра. Что делать?" Техник долго смотрел на экран. Потом написал коротко:"Пока ничего. Я не Граф Эдерланд. Я просто хотел починить мазган"  Но он уже знал, что поздно. Топор качнулся. И теперь даже те, кто должен был быть на его стороне, спешили от него откреститься — чтобы сохранить свои тёплые места в большой афере.  Жара не спадала.

Через три дня после той встречи в подвале за Техником пришли рано утром. Двое полицейских в форме и один в штатском. Жара уже в семь утра стояла такая, что асфальт плавился.— Господин, Техник ухмыльнулся израильские чиновники с удовольствием коверкали фамилии и имена приехавших из СССР. Ви-ла-диии-сляв вы арестованы по подозрению в нападении при отягчающих обстоятельствах. Его не били, не унижали особо — просто надели наручники, посадили в машину и увезли. Пока ехали, Техник смотрел в окно на пробуждающийся город и думал: "Вот и всё. Резюме дописали»". В участке его продержали почти сутки. Следователь уже не был таким вежливым, как в первый раз.— У вас шесть свидетелей-харедим. Видео, где вы первым выходите из машины и толкаете человека. Плюс вы кричали про "Ребе высрал". Это уже спокойно тянет на разжигание межрелигиозной розни. А с учётом политического резонанса… вам лучше признать вину и просить сделку.

Адвокат, которого нашла группа в Бат-Яме (молодой русскоязычный парень), выглядел подавленным.— Они давят. Харедимская, этническая, северо-африканская партия ШАС и "Яадут ха-Тора" уже заявили, что "это нападение на всю религиозную общественность". Наши "русские" депутаты, как ты и ожидал, дистанцировались. Один даже публично назвал тебя "позором русской алии". Суд состоялся на удивление быстро,  через две недели. Зал был полупустой — жара, плюс многие побоялись приходить. Пришли только самые стойкие из подвала: Сергей-инженер, учительница-уборщица, парень из охраны. Флейтист, понятное дело, уже не мог. Судья — женщина лет пятидесяти, сефардка — смотрела на Техника устало и жёстко. Обвинение требовало восемь месяцев. Адвокат просил условный. В последнем слове Техник сказал тихо, почти равнодушно:
— Я не планировал становиться Графом Эдерландом. Я просто хотел доехать и починить человеку кондиционер. Но когда человек тридцать лет дышит этим горячим воздухом… иногда он может толкнуть другого.  Судья дала пять месяцев реального срока и шесть месяцев условно. Плюс компенсацию "потерпевшему" в размере двнгадцати тысяч шекелей. Когда Техника уводили, Сергей крикнул из зала:— Держись, брат! Мы не забудем! Техник только усмехнулся. "Конечно не забудете. До следующего удобного момента".

Жара проникла даже сюда. В израильской тюрьме южного округа она не спадала — бетонные стены просто медленно отдавали накопленное за день тепло, как печь после выключения. Техника привезли ближе к вечеру. Обычная процедура: раздели, сфотографировали, выдали серую форму, которая пахла чужим потом и дешёвым стиральным порошком. Личные вещи — телефон, ремень, шнурки — забрали. Гаечный ключ из багажника, конечно, тоже остался где-то далеко. Когда его завели в блок, уже стемнело. Камера на шестерых. Два яруса коек, маленький стол,  толчок, дыра в полу, сидалище с загнутой над головой трубой. Здесь и моются и справляют нужду. Воздух тяжёлый, спёртый. Под потолком лампы дневного света горели даже днем. Трое уже сидели. Двое арабов (один — совсем молодой, второй — с седеющей щетиной) и крепкий парень явно с постсоветского пространства, с татуировкой "ВДВ" на предплечье.
— О, русак прибыл, — сказал татуированный, поднимаясь. — Это ты тот самый Техник? Который харедима на шоссе уронил?
Техник кивнул, поставил на пол пакет с казёнными вещами.
— Я.
— Молодец, — осклабился парень. — Наконец-то хоть кто-то из ваших не только ныть умеет. Меня Толяноном зовут Нафтоли по ихнему.
Ведевешник хмыкнул
 - Из Хайфы. За драку с полицией на демонстрации.
Один из арабов что-то тихо сказал второму на арабском. Оба посмотрели оценивающе, но без агрессии — пока. Техник лёг на свободную нижнюю койку. Матрас был тонкий, как бумага. Он закинул руки за голову и уставился в потолок, где кто-то уже нацарапал звезду Давида и рядом — арабскую вязь. "Первый день, — подумал он. — Там в книжке или киношке граф тоже сначала просто шёл с топором. А потом проснулся — и вокруг уже армия, знамёна и новые хозяева, которым он теперь должен".  Через полчаса пришёл ужин — какая-то серо-бурая масса в пластиковой тарелке. Техник есть не стал. Лежал и слушал.

Толян-Нафтоли рассказывал громко, явно для него:— Тут про тебя уже все знают. Даже арабы. Говорят, ты теперь "русский герой". Харедимы в других блоках кипят, обещают "разобраться", когда выйдешь. А наши — радуются. Вчера даже кто-то кричал в столовой: "За Техника!" Техник закрыл глаза.
— Я не просил, — тихо сказал он.
— А кого ебёт, что ты просил? — Толян-Нафтоли хмыкнул. — Ты уже не принадлежишь себе, брат. Ты теперь символ. Как тот топор. Его же не спрашивают, хочет ли он рубить. Лампа дневного света под потолком постоянно мигала. Где-то по коридору кричали на иврите, кто-то смеялся, кто-то молился вслух — громко, истово. Техник вдруг ясно, до тошноты, понял: даже здесь, в тюрьме, он не свободен. Там, снаружи, его сделали "Графом Эдерландом против воли. Здесь — будут либо боготворить, либо пытаться использовать. А настоящий Техник, который просто хотел починить мазган и доехать по своим делам, остался где-то на том раскалённом шоссе, рядом с чёрными шляпами и разлитым по асфальту фреоном.Он повернулся к стене. На бетоне кто-то коряво написал: "Мы здесь навсегда".
"Не навсегда, — подумал Техник. — Пять месяцев. Но резюме уже дописали. И подпись под ним — не моя"  За окном с решёткой медленно остывала ночь, но жара никуда не уходила. Она просто затаилась до утра.

"Вот и всё. Лежу на казённом матрасе, пахнущем чужим отчаянием, и думаю: как же быстро это произошло. Ещё вчера я был просто человеком, который чинит мазганы. Обычным ремесленником из Одессы, застрявшим в этой большой левантийской афере. Сегодня я уже — "русский герой", “Граф Эдерланд с гаечным ключом”, “тот самый, который толкнул хареда”. Смешно. Я даже имени его не знаю. Просто чёрная фигура посреди раскалённого шоссе. А теперь вся эта страна, которая меня никогда по-настоящему не хотела, вдруг смотрит на меня и ждёт. Что я должен делать? Вести? Куда? Я не хотел вести. Я хотел доехать. Починить чей-то чёртов компрессор, получить свои четыреста шекелей и вернуться в квартиру, где хотя бы вентилятор работает. А вместо этого — топор. Топор, который я даже не поднимал. Просто толкнул. Один раз. От жары. От усталости. От того, что тридцать лет дышу этим горячим воздухом, в котором всё время пахнет обманом.
Флейтист был прав. Гигантская афера. И самое подлое в ней — не то, что нас обманули на входе. Самое подлое, что обман продолжается и внутри. Свои же депутаты, свои раввины, бывшие отказники с красивыми биографиями уже спешат от меня откреститься. “Мы не такие. Мы интегрировались. Мы уважаем святых людей”. Конечно уважаете. Вы теперь часть системы. У вас кабинеты, бюджеты, интервью и тёплые отношения с теми, кто перекрывает дороги. А я — расходный материал. Как и тот дедушка из Самарканда, который всю жизнь мечтал о райском “заите”, а получил горькую маслину.  Они все получили свои резюме. Красивые, отформатированные. “Из диссидента — в уважаемого раввина”. “Из инженера — в депутата”. А моё резюме пишется сейчас, против моей воли. Грубым, корявым почерком. “Техник. Напал на религиозного. Получил пять месяцев. Стал символом”. Кто-то бы наверное посмеялся. Тот кто любит такие короткие, безжалостные итоги. Я не хочу быть символом.
Я не хочу быть вождём.
Я хочу обратно в свою машину. Чтобы обдув на максимум, чтобы фреон в багажнике, чтобы никто от меня ничего не ждал. Просто ехать и чинить чужое. Потому что своё уже не починить. А они всё равно придут. Завтра, послезавтра. Будут смотреть блестящими глазами и говорить: “Ты наш”. Будут просить слов, жестов, знамён. А я буду лежать здесь и понимать: топор уже не отпустит. Даже если я его выброшу — они его поднимут и понесут вперёд. С моей головой или без. Жара… Даже здесь она меня нашла. Сквозь решётки, сквозь бетон. Как будто вся эта страна — одна большая духовка, и мы все в ней медленно запекаемся. Каждый в своём соку. Флейтист умер с пустым футляром в руках.
Дедушка умер, так и не простив маслину.
А я… я, похоже, умру символом того, чего никогда не хотел. Интересно, какое будет последнее предложение в моём резюме?"
Техник лежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время не чувствовал ни злости, ни жалости к себе. Только тихую, почти спокойную усталость человека, который понял: игра давно идёт не по его правилам, и выйти из-за стола уже не получится.

В тот вечер подвал в Бат-Яме был забит до отказа. Жара стояла такая, что люди обмахивались чем попало — газетами, кепками, даже пластиковыми папками. Вентилятор давно сдался. Воздух был густой, пропитанный сигаретным дымом, потом и горечью. Когда по русскоязычному каналу показали, как Техника уводят после приговора — пять месяцев реального срока, — в зале сначала повисла тяжёлая тишина. А потом она взорвалась.— Суки! — первым заорал Сергей-инженер, вскочив со стула. — Пять месяцев за то, что толкнул одного чёрного дармоеда! А они там миллиарды на свои ешивы получают и дороги перекрывают! Учительница математики, которая мыла полы, сидела бледная и тихо плакала. Не от жалости — от злости.— Мы же знали, что так будет… Знали. Но всё равно надеялись. Думали — хоть раз наш человек ответит, и его не сольют.
Молодой парень с татуировкой (тот, что работал охранником в тех-кампусе) стучал кулаком по столу:— Это не просто приговор. Это сигнал всем нам. Мол, сидите тихо, русим, чините свои мазганы и не выёбывайтесь. А наши депутаты? Эти твари! Один уже заявил, что "осуждает насилие" и "призывает к диалогу". Диалогу с теми, кто нас за людей не считает! В углу группа постарше, более осторожная, начала переговариваться:— Может, хватит? Посадили же человека. Теперь всех начнут прессовать. У меня дети, работа… Зачем нам этот героизм?— А что, дальше так и жить? — резко ответила женщина-пианистка, потерявшая сына в армии. — Дальше будем молчать, пока нас окончательно не задвинут на обочину? Пока наши дети будут охранниками в компаниях, куда их не берут на нормальные должности?
Настроения раскололись, но преобладало всё-таки злое, твёрдое:
— Техник не хотел быть вождём. А они его всё равно сделали. Теперь отступать — значит предать не только его, но и самих себя. Кто-то предложил собрать деньги на адвоката и апелляцию. Кто-то уже кричал, что надо выходить на дорогу в ответ — "пусть почувствуют". Серёга-инженер встал и сказал громко, чтобы все слышали
:— Он там сейчас сидит и думает, наверное, что мы его бросим. Как все бросали раньше. А мы не бросим. Пусть он не хотел быть Графом Эдерландом — теперь уже поздно. Топор в руке. Мы просто должны сделать так, чтобы этот топор рубил не зря.
В подвале начали скандировать — негромко, но упрямо:— Тех-ник! Тех-ник!
Хотя многие понимали: это уже не просто поддержка человека. Это рождение чего-то нового. Может быть, движения. Может быть, иллюзии. Но после того, как "свои" депутаты и раввины публично его осудили, отступать стало почти невозможно.  Одна пожилая женщина тихо сказала, ни к кому не обращаясь:— Бедный мальчик… Он просто хотел починить кондиционер. А мы из него сделали знамя. Как всегда. Вентилятор наконец остановился совсем. Жара победила. Но в подвале уже никто не расходился. Люди продолжали говорить — зло, горячо, отчаянно. Топор качнулся, и теперь его уже не хотели класть на место.

 
Бней-Браке и Меа-Шеарим жара ощущалась иначе. Здесь она смешивалась с запахом старых книг, кипящего супа и праведного гнева. Вечером того же дня, когда Технику вынесли приговор, в большой синагоге одного из крупных хасидских дворов после минхи раввин — пожилой, с длинной седой бородой — вышел к микрофону. Зал был полон мужчин в чёрном.
— Братья! — начал он дрожащим от возмущения голосом. — Сегодня мы увидели настоящее лицо этой "русской алии", которую нам когда-то навязали как спасение. Один из них, простой гой, поднял руку на еврея, идущего путём Торы! Он толкнул сына Израиля посреди святой земли только за то, что тот стоял и молился!
По залу пробежал ропот. Кто-то ударил кулаком по столу.
— Это не просто драка, — продолжал раввин. — Это проявление старой хулы, которая сидит в них с советских времён. Они приехали сюда без Торы, без страха Божьего. Мы дали им дом, а они отвечают нам ненавистью. Сегодня он толкнул одного. Завтра они придут толпой. После молитвы на улице собрались молодые. Парни в чёрных шляпах и лапсердаках обсуждали жарко, почти кричали:
— Этот гой получил всего пять месяцев?! Мало! Нужно было десять лет!
— Пусть сидит и думает, что бывает, когда поднимаешь руку на святой народ.
— Русские всегда были антисемитами. И здесь остались теми же антисемитами, только теперь с израильскими паспортами.
Один из молодых, родственник "потерпевшего", снимал видео для своего тиктока на идише и иврите:
— Смотрите, что делают эти русские. Мы хотим только служить Всевышнему, а они нас ненавидят за это. Где полиция? Где суд? Почему они защищают гоев, а не нас?
В доме самого "потерпевшего" — того самого хареди, которого толкнули — за ужином царила смесь гордости и возмущения.
— Я же просто стоял, — рассказывал он в десятый раз жене и детям. — Машина ехала медленно, я отошёл, а этот гой выскочил и толкнул меня на глазах у всех. Как животное. Жена поджимала губы:
— Видишь, реб Шлойме? Вот к чему приводит, когда дают слишком много воли этим русским. Они не уважают ни Тору, ни евреев. Хорошо, что наши партии в коалиции. Нужно давить, чтобы ему дали по максимуму. Самый младший сын, лет двенадцати, спросил:
— Аба, а почему они нас так ненавидят?
Отец погладил его по голове:
— Потому что мы — свет. А они живут во тьме. Тьма всегда ненавидит свет.
На следующий день в харедимных газетах вышли заголовки:"Нападение на еврея только за то, что он соблюдает Тору!"
"Русские экстремисты поднимают голову"
"Это начало новой кровавой клеветы"

Политические деятели от "Яадут ха-Тора" и ШАС уже давали интервью. Один из министров заявил:
— Мы требуем жёсткого приговора и расследования всей этой "русской группы" в Бат-Яме. Нельзя допустить, чтобы в еврейском государстве религиозных евреев можно было бить среди бела дня только за их образ жизни. В закрытых чатах харедим уже ходили призывы: бойкотировать русскоязычных ремонтников, не нанимать "русим" на работу, усилить давление на полицию.
А в одной из ешив молодой рош-иешива сказал ученикам жёстко и прямо:
— Запомните: этот человек — не просто хулиган. Он — симптом. Симптом того, что не верящая в нашего бога часть общества нас ненавидит и хочет уничтожить. Мы должны становиться только сильнее. Больше детей, больше ешив, больше влияния. Только так мы защитим себя в этой земле.
Жара стояла одинаковая для всех. Но в Бней-Браке она воспринималась как испытание от Всевышнего, а в Бат-Яме — как ещё одно доказательство, что они здесь чужие. Топор качнулся. И теперь уже обе стороны крепко схватились за рукоять.

На следующий день после приговора в зале пленарных заседаний и в кулуарах обсуждали "дело Техника". Жара стояла и здесь — кондиционеры в здании Кнессета работали из последних сил.  Лаир Ядип  вышел к журналистам с идеально поставленной мимикой "государственного человека":
— Насилие недопустимо в любом виде. Израиль — это правовое государство, и мы осуждаем любые проявления агрессии на дорогах. В то же время мы понимаем, что накопилось огромное социальное напряжение из-за неравенства нагрузки. Когда одна часть населения не служит в армии, не работает и при этом блокирует дороги — это создаёт почву для таких инцидентов. Правительство должно наконец решить вопрос харедимского уклонения, а не только реагировать на последствия. Классический Ядип: формально осудил Техника, но сразу перевёл стрелки на харедим. Выгодно и безопасно.
Гус Небе  был ещё осторожнее:
— Этот инцидент — тревожный сигнал. Мы призываем все стороны к сдержанности. Нельзя допустить раскола общества в такое сложное время. И русскоязычные граждане, и религиозная общественность — это часть единого еврейского народа. Мы должны искать диалог, а не конфронтацию. Типичная центристская пустышка. Ни на чью сторону.Самыми жёсткими оказались несколько депутатов от небольших светских и либеральных партий: Одна депутатка из партии "Демос" (бывшая журналистка) заявила прямо в эфире:
— Пять месяцев — это слишком мягкий приговор. Нападение на человека только за его внешний вид и образ жизни — это недопустимо. Мы не можем позволить себе скатываться в межобщинную ненависть. Русскоязычная община должна понять: Израиль — это не продолжение Советского Союза, где можно решать вопросы кулаками.
Её коллега, светский мизрахи из партии Гуса Небе, добавил масла в огонь:— Вместо того чтобы бить харедим, пусть русские наконец научатся уважать еврейский характер государства. Мы все здесь евреи.

В закрытом чате светских депутатов обсуждение было более откровенным. Один из них написал: "Этот русский Техник нам только навредил. Теперь харедимы опять будут орать про “антисемитизм” и требовать больше денег на безопасность своих кварталов. А нам потом расхлёбывать." Другой ответил: "Зато теперь можно давить на коалицию по вопросу призыва. Пока народ злится на харедим — у нас есть окно возможностей." Третий, самый циничный: "Пусть посидит. Символы нужны. Но только мёртвые или сидящие. Живой и свободный он нам неудобен."

Сам Техник, когда ему в тюрьме передали вырезки из газет и распечатки заявлений, только горько усмехнулся.
-Вот они — светские. Те, кто должен был бы нас защищать от религиозного давления. Осудили меня быстрее, чем харедимы. Потому что я нарушил главное правило этой страны: не высовывайся. Сиди тихо, плати налоги, служи и не создавай “межобщинное напряжение”. Все боятся. Светские боятся харедим. Харедим боятся потерять свои привилегии. Русские депутаты боятся потерять кресла. А я… я просто хотел починить мазган.

Арабские депутаты отреагировали на "дело Техника" довольно расчётливо и с холодным удовлетворением. Для них это был ещё один удобный пример еврейских внутренних разборок.
Маймон Аду  выступил одним из первых, уже на следующий день после инцидента:
— Это классический пример того, как сионистское общество пожирает само себя. Русские евреи, которых привезли сюда как пушечное мясо для демографии и армии, теперь начинают понимать, что они здесь — граждане второго сорта. Когда еврей толкает еврея — это вдруг "межобщинный конфликт". А когда еврейские поселенцы нападают на арабов — это "безопасность". Мы требуем справедливого расследования и призываем русскоязычную общину присоединиться к общей борьбе против религиозного экстремизма и расизма в этом государстве.
Сабба Русман  был более осторожен и прагматичен (ему всё-таки иногда позволяли входить в коалиции):
— Мы осуждаем любое насилие. Однако этот инцидент показывает глубокий кризис в еврейском обществе. Харедим получают миллиарды, уклоняются от армии, а светские и русские платят за это. Мы, арабские граждане, тоже страдаем от этого неравенства. Если русские хотят реальных изменений — мы готовы к диалогу о справедливом распределении бюджета и прав.(За кулисами его люди уже прикидывали, как можно использовать ситуацию для выбивания новых средств на арабские города).
Самым жёстким и откровенным был депутат от националистического арабского крыла:
— Пусть эти русские наконец поймут, что они приехали в чужую страну. Государство, построенное на еврейском превосходстве, в итоге начинает жрать и своих. Харедим — это раковая опухоль сионизма, но и русские не лучше. Они приехали с имперским мышлением и теперь удивляются, что здесь их не ждали с распростёртыми объятиями. Мы, палестинцы с 1948 года, предупреждали: в этом государстве все неевреи — в лучшем случае tolerated guests. В закрытых разговорах арабские депутаты были ещё циничнее:
— Пусть дерутся. Чем больше евреи будут грызть друг друга между собой (ашкеназы, русские, мизрахим, харедим), тем слабее они будут давить на нас. Этот Техник — полезный идиот. Пусть сидит. Из каждого такого случая мы делаем политический капитал. Один молодой депутат из Объединённого арабского списка даже пошутил в своём кругу:— Русский хотел починить кондиционер, а починил нам отличную тему для выступлений на месяц вперёд. Аллах милостив.
Когда Технику в тюрьме передали подборку этих заявлений, он долго смотрел на них, а потом тихо сказал сокамернику Толяну:— Вот ирония. Арабы — единственные, кто почти не врёт. Они прямо говорят, что мы для них — чужие. А наши и светские, нерелигиозные делают вид, что мы "один народ". Хотя на деле все играют в свою игру, и мы в ней — просто разменная карта. Техник усмехнулся:
— Флейтист бы посмеялся. Даже в этой афере нашлись те, кто использует мою глупость с выгодой для себя.

Ультраправые отреагировали жёстко, идеологически выдержанно и с характерным для них пафосом.
Бен-Стук Курдаи  выступил одним из первых, уже вечером после инцидента, в своём фирменном агрессивном стиле:
— Этот русский техник показал настоящее лицо части русской алии, которая так и не приняла еврейский характер нашего государства. Поднять руку на религиозного еврея, идущего по своей земле — это не просто хулиганство. Это плевок в лицо всему сионистскому проекту. Мы требуем максимального приговора. В еврейском государстве нельзя бить еврея только за то, что он выглядит как еврей! На следующий день он добавил в своём Тик Токе:
— Харедим — наши братья. Да, у нас есть скромные разногласия по поводу армии. Но когда приходит внешний враг или когда светские леваки и русские маргиналы поднимают руку на соблюдающего Тору иудея — мы стоим плечом к плечу.
Гноминий Чмориш был более сдержан, но тоже жёсток:
— Инцидент в высшей степени прискорбный. Мы всегда говорили, что массовая неидеологическая алия 90-х принесла с собой советский менталитет, атеизм и презрение к традициям. Человек, который тридцать лет живёт в еврейском государстве и не научился уважать тех, кто хранит еврейскую идентичность, — это проблема. Мы поддерживаем жёсткий приговор. В то же время мы призываем харедим тоже сделать шаги навстречу — начинать служить и работать. Но это не оправдывает насилие против них. Один из депутатов из поселенцев экстремистов , более радикальный, заявил прямо:
— Эти русские всё время ноют, что их "выдавливают". А когда им дают возможность нормально жить в еврейском государстве — они устраивают погромы против религиозных. Может, пора уже провести фильтрацию? Кто не хочет жить по-еврейски — дорога в Россию или в Германию открыта.
В закрытых обсуждениях ультраправого лагеря звучало ещё жёстче:
- Русские — хорошие, когда воюют и рожают. Но когда начинают качать права против Торы — сразу становятся проблемой.
- Бен-Стук Курдаи правильно делает, что жёстко встал на сторону харедим. Сейчас нельзя ссориться с религиозными. Коалиция важнее.
- Этот Техник — подарок для нас. Теперь можно давить на всю русскую общину: или вы с нами и с Торой, или вы — против государства Израиль!
Некоторые более прагматичные ультраправые всё же признавали privately:
— С харедим, конечно, перебор. Но если мы сейчас начнём их критиковать на фоне этого русского — нас обвинят в "разделении народа". Пусть посидит. Это дисциплинирует остальных "русим".
Когда Технику в тюрьме показали эти заявления, он долго молчал, а потом сказал сокамернику:
— Вот и ультраправые. Те, кто должен был бы "за свой народ". Для них я — "советский атеист", который посмел толкнуть "сына иудейской Торы". Они готовы продать нас всех, лишь бы сохранить коалицию с чёрными. Красиво. Все играют в свою игру. А я в ней — просто повод.
Техник в который раз усмехнулся:— Интересно, а если бы я толкнул араба — они бы
 меня героем назвали?