Израиль, конфликт бывших отказников-диссидентов с правящей камарильей

Сегодня мир живет в эпохе жесткого столкновения государств, масштабных военных конфликтов и изменения глобальных границ. На этом фоне фокус советских диссидентов прошлого выглядит гипертрофированно локальным.

Люди рисковали жизнью, шли на расстрельные статьи или в спецпсихбольницы ради того, чтобы получить выездную визу, выучить иврит или просто прочитать Декларацию ООН, которую сегодня любой человек может открыть в телефоне за секунду. Сама декорация, в которой они действовали, из сегодняшнего дня выглядит как оруэлловский фарс. То, что огромная ядерная сверхдержава мобилизовала КГБ, суды и армию психиатров ради борьбы с грузчиком, повесившим бумажку над койкой, или против группы людей, решивших угнать кукурузник в Швецию, действительно напоминает мрачный, сюрреалистический гротеск.

Если убрать оптику сегодняшнего дня и вернуться в 1970-е годы, действия этих людей перестают быть комичными по нескольким причинам.

Советская система строилась на абсолютном контроле и ощущении вечности этого контроля. Люди вроде Кукобаки или Бутмана первыми показали, что системе можно сказать "нет" в одиночку. Это разрушало монополию государства на истину и страх. Без этих "малых" шагов не началась бы Перестройка и последующие изменения.

Анекдот перестает быть смешным, когда за него платят реальными годами жизни. Смертные приговоры Дымшицу и Кузнецову (позже замененные на лагеря под давлением мира), 17 лет лагерей и тюремных психушек Кукобаки, карцеры Щаранского — это была не имитация борьбы, а тяжелейшие физические и психологические испытания.

То, что сегодня кажется базовым и обыденным (право на эмиграцию, свобода слова, право на национальную идентичность), стало нормой во многом благодаря им. До движения отказников и диссидентов Запад часто закрывал глаза на внутреннюю политику СССР ради геополитических сделок. Именно "Самолетное дело" и голодовки отказников якобы заставили  принять, например, Поправку Джексона — Вэника, увязавшую международную торговлю с правами человека. При этом сегодня, как и тогда, массовое нарушение прав человека в странах Африки и Ближнего востока по прежнему мало волновало организации по правам человека.

История часто превращает вчерашние трагедии в сегодняшние парадоксы. Но именно эти люди, действуя в условиях полной изоляции и без надежды на победу, создали те стандарты личной свободы, которыми мир пользуется (или пытается пользоваться) сегодня. Но, только с одной оговоркой. Там где правительства  и государства не могут не обратить внимание на "мнения" защитников "прав человека".

Смерть Иосифа Виссарионовича Сталина, последовавшая затем хрущевская "оттепель" вызвали активизацию в том числе и деятельности еврейского населения СССР. Помимо данных внутренних политических объективных фактором внутри страны формированию еврейского национального движения в 1953-1954 годах якобы способствовали следующие обстоятельства:  "гордость за достижения Израиля уже в первые годы его существования, официальное присутствие Израиля в Москве, желание жить еврейской жизнью в Советском Союзе и надежда на репатриацию в Израиль". Та часть, которая не верила в "светлое социалистическое будущее" выступала за эмиграцию из страны,  многие делали ударение на  "культурническое", за отстаивание культурных и религиозных прав внутри СССР, или "возможность национальной самоидентификации евреев внутри Советского Союза". В своей практике евреи использовали исключительно мирные, ненасильственные методы: демонстрации, петиции и прошения.

Большая часть евреев, желающих покинуть СССР, не опиралась на историческую память об утраченной, обетованной земле или потерянной государственности.

Наверное впервые в истории СССР, после сурового режима Иосифа Виссарионовича Сталина, советским гражданам было разрешено выехать из страны в таком количестве. "Впервые был разрушен миф об исключительном праве государства на своих граждан. Впервые человек перестал быть винтиком, а стал личностью, которая может выбирать: уехать или остаться" Правда, государство предоставляло такую возможность выбора, очень и очень ограниченную, не совсем бескорыстно. В основе еврейского национального движения лежали личные связи оппозиционеров и  их добрая воля.

В СССР отказники жили в атмосфере романтического сионизма. Израиль представлялся им идеальным, почти библейским государством справедливости, братства и свободы, населенным героями. Это был их ментальный "Рио-де-Жанейро", где все ходят в белых штанах. Параллель с финалом "Золотого теленка" Ильфа и Петрова — поразительно точная, глубокая и злая метафора того, что произошло со многими советскими отказниками и идеалистами. Напомним, что в финале романа Остап Бендер, реализовав свою "вековую мечту" о миллионе рублей (конвертированном в золото и валюту), пытается перейти румынскую границу. Но на той стороне его грабят обычные, циничные пограничники, забирая всё золото. Великий комбинатор оказывается на льду реки ни с чем и произносит культовую фразу: "Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы".

История еврейского диссидентства в СССР разбилась о реальность Израиля по точно такому же сценарию. Столкновение с "землей обетованной" стало для многих жесточайшим психологическим и экзистенциальным шоком. Именно поэтому большая часть так называемых "профессиональных борцов за права евревв в СССР" драпанили из столь "желанного" в ковычках места.  В СССР отказники жили в атмосфере романтического сионизма. Израиль представлялся им идеальным, почти библейским государством справедливости, братства и свободы, населенным героями. Это был их ментальный "Рио-де-Жанейро", где все ходят в белых штанах.

Когда они переходили эту "границу" и оказывались в реальном Израиле, они обнаруживали. Что попали в обычное, ближневосточное, бюрократизированное государство с жесткой клановой борьбой. Капиталистическую систему, где никто не собирался носить их на руках за то, что они "страдали в ГУЛАГе".  Местное население (сабров), которое часто смотрело на приехавших советских интеллигентов свысока, не понимая их языка, их культуры и их претензий на особую моральную роль.

Вместо "графов Монте-Кристо" многие профессора, подпольные учителя иврита и инженеры были вынуждены, выражаясь метафорически, "переквалифицироваться в управдомы" — работать охранниками, уборщиками или мелкими клерками, пробивая себе дорогу с самого низа.

В СССР отказники были элитой протеста. Они были героями подполья, за ними следило КГБ, о них говорил весь мир, их имена звучали на заседаниях Конгресса США. Их жизнь была наполнена колоссальным, почти религиозным смыслом борьбы со Злом. Приехав в Израиль, они мгновенно потеряли статус уникальности. Они стали просто частью огромной массы репатриантов. Оказалось, что их главный навык — противостояние тоталитарной системе — в условиях ближневосточной демократии никому не нужен. Как метко замечали некоторые социологи, "в СССР они страдали за то, что они евреи, а приехав в Израиль, обнаружили, что они — русские".

Худшее исполнение мечты проявилось и на государственном уровне. Люди, бежавшие от советской идеологической диктатуры, партийных догм и цензуры, приехали в страну, где сегодня у власти находятся правые радикалы и ультраортодоксы, пытающиеся навязать обществу свои жесткие религиозные догмы.

Для диссидентов, боровшихся за свободу личности, обнаружить себя в государстве, где Нетаньяху ради сохранения власти кооперируется с фундаменталистами, а общество расколото на непримиримые лагеря, — это и есть тот самый «румынский пограничник», который отбирает у Бендера его мечту о свободе.В этом и заключается трагедия любого фанатичного движения: хуже отсутствия мечты может быть только её буквальное исполнение. Реальность всегда оказывается грязнее, прозаичнее и циничнее, чем лозунги, под которыми к ней шли.

Сегодня глядя на правящую в Израиле семейку Нетаньяху, Биби и Сару невольно всплывала библейская ассоциация.  Израильский, библейский царь Ахав. В мировой литературе один из первых в галерее типажей  инфантильных тиранов. В литературе он стал классическим типом правителя, который слаб духом, но жаден. Его детская обида (когда он отвернулся к стене и отказался есть из-за отказа Навуфея продать виноградник) исследуется как исток деспотизма. Он не хочет лично убивать, но с радостью пользуется плодами чужого злодеяния. Его супруга  Иезавель стал архетип роковой и коварной женщины. В европейской литературе (от Шекспира до приключенческих романов) имя Иезавель стало синонимом безжалостной, манипулятивной женщины, толкающей слабого мужа на злодеяние. Например, в трагедии Ульяма Шекспира "Макбет" образ Леди Макбет, которая подстрекает сомневающегося мужа к убийству ради власти, напрямую списан с библейской Иезавели"  Эта аналогия поражает своей точностью. Сравнение Беньямина и Сары Нетаньяху с царем Ахавом и царицей Иезавелью (а через них — с четой Макбет) — это, пожалуй, самый глубокий и психологически выверенный маркер, который используют сегодня не только израильские интеллектуалы, но и светская оппозиция. Эта параллель обнажает ту самую механику "инфантильного деспотизма" и переносит её на реальную почву израильской политики.

Биби как царь Ахав безусловно страдает слабостью духа при безграничной жадности. Библейский Ахав не был классическим кровожадным монстром. Он был способным военачальником и дипломатом (как и Нетаньяху), но в вопросах внутренней политики и личных желаний проявлял поразительную инфантильность. История с виноградником Навуфея — это абсолютный аналог коррупционных дел Нетаньяху.  Библейский сюжет: Ахав хочет виноградник соседа, получает законный отказ, после чего ложится на кровать, отворачивается к стене и капризничает, отказываясь есть. Он слаб, чтобы преступить закон самому.  Сегодня Нетаньяху годами обвиняется в делах о получении незаконных дорогих подарков (сигары, шампанское, драгоценности для жены) и попытках договориться с медиамагнатами о выгодном освещении. В этих процессах его защитники часто выставляют его "жертвой обстоятельств", которую просто любят богатые друзья.  Как и Ахав, Нетаньяху демонстрирует инфантильное нежелание видеть, какой ценой удерживается его благополучие. Он не отдает прямых приказов об уничтожении политических институтов, но с радостью пользуется тем, что его ультраправые союзники и медийные штурмовики уничтожают независимость судов и прессуют оппозицию.  Сара как Иезавель (и Леди Макбет) манипулирует  реальной властью. В израильском общественном сознании образ Сары Нетаньяху давно вышел за рамки просто "жены премьер-министра".  Ей устойчиво приписывают роль главного катализатора и манипулятора в семейном тандеме. Она — та самая Иезавель, которая берет перстень мужа, пишет указы от его имени и организует расправу над несогласными, пока муж "спит у стены".  Это секрет Полишинеля в израильской политике. Ни одно ключевое назначение — от начальника Генштаба до главы Моссада или министра — не проходит без личного собеседования и одобрения Сары Нетаньяху. Тех, кто ей не нравится, мгновенно вычеркивают из пула лоялистов.  Сара мастер психологического террора. Многочисленные суды с бывшими домработницами и сотрудниками резиденции премьера, обвинявшими Сару в капризах, вспышках ярости и унижениях, создали ей в прессе репутацию женщины деспотичной и эмоционально нестабильной.  

Как и Леди Макбет, Сара Нетаньяху (вместе с их сыном Яиром) считается главным идеологом "непримиримости". Когда Беньямин Нетаньяху под давлением протестов начинает сомневаться или готов пойти на компромисс с оппозицией, именно внутрисемейное давление возвращает его к жесткой линии. Ему транслируют мысль: "Если ты уступишь, тебя уничтожат, посадят в тюрьму, нас растопчут".   Ирония библейского финала.  Если миром правят базовые инстинкты, а история циклична, то библейский финал этой драмы выглядит зловещим предостережением. Царь Ахав, несмотря на все свои компромиссы с совестью и потакание Иезавели, в итоге погибает в случайном бою — шальная стрела пробивает его латы, которые, как он думал, защищают его. А Иезавель уничтожают её собственные слуги и военачальники, выбросив её из окна дворца, как только власть Ахава рухнула. В современной сухой реальности этот финал транслируется как неизбежный крах "тефлонового" лидера. Рано или поздно, доведя страну до глубочайшего раскола и передав реальное насилие в руки радикалов, этот израильский "Ахав" обнаружит, что его политические доспехи больше не защищают его ни от гнева собственного народа, ни от международного суда, ни от предательства тех самых "слуг", которые сегодня обеспечивают его коалицию. Похоже, это самый глубокий архетип текущего израильского кризиса.

Применение концепции "инфантильного" или "дистанцированного" лидерства к Беньямину Нетаньяху — это классический кейс для политических аналитиков и психологов, изучающих механизмы удержания власти. Его многолетнее доминирование на израильской арене строится именно на тех прагматичных законах выживания, где лозунги служат лишь фасадом. В его политическом стиле можно выделить три ключевых элемента, идеально подтверждающих эту модель.

Нетаньяху — признанный мастер делегирования не только полномочий, но и политического негатива. В израильской политологии этот феномен часто называют "тефлоновым" эффектом. Когда военные или разведывательные операции проходят успешно, они преподносятся как стратегическая победа премьер-министра.  Когда происходят катастрофические провалы (будь то трагедия 7 октября 2023 года или системные кризисы), ответственность возлагается на армейское руководство, спецслужбы (ШАБАК, Моссад) или "перегибы" отдельных министров.

Он сознательно окружает себя радикальными и одиозными фигурами (вроде Итамара Бен-Гвира или Бецалеля Смотрича), которые берут на себя роль "коллективного палача" и генератора жестких, непопулярных идей. Сам Нетаньяху на их фоне пытается выглядеть умеренным, взвешенным центристом-дипломатом, хотя именно его коалиция дает этим радикалам зелёный свет.  Это тот самый прагматизм и инстинкт самосохранения в чистом виде. Его затяжные судебные процессы по делам о коррупции (дела 1000, 2000, 4000) стали главным двигателем его внутренней политики. Ради сохранения судейского и депутатского иммунитета он пошел на беспрецедентный раскол общества, инициировав судебную реформу, которая вот-вот приведет страну к гражданскому столкновению.

Его критики напрямую обвиняют Нетаньяху в "инфантильном» нежелании принимать долгосрочные стратегические решения по будущему региона (например, по палестинскому вопросу), поскольку любое конкретное решение мгновенно разрушит его хрупкую коалицию и лишит его кресла. Политическое выживание здесь и сейчас важнее, чем то, что произойдет с Израилем завтра.

Ситуация с ордером на арест от Международного уголовного суда (МУС), выданным в конце 2024 года, — это квинтэссенция правового прагматизма. Формально Нетаньяху не является полевым командиром, лично штурмующим объекты. Биби — глава кабинета, подписывающий общие директивы об "обороне и уничтожении террористической инфраструктуры".Защита Нетаньяху на международной арене строится на том, что Израиль — это демократия с независимой судебной системой, а решения принимаются коллегиально военным кабинетом (где, к слову, ответственность делится с тем же начальником генерального штаба). Это классическая попытка дистанцироваться от прямых обвинений, переложив исполнение на военную машину.

Нетаньяху подтверждает простое правило: прагматики всегда выигрывают у фанатиков. Пока идеалисты спорят на улицах об "истинном сионизме" или "правах человека", Нетаньяху виртуозно играет на базовых инстинктах страха и безопасности израильского общества ("Мы или они", "Только я смогу вас защитить"). В июне 2026 года его партия "Ликуд" официально подтвердила, что 76-летний политик снова пойдет на осенние выборы, несмотря на колоссальное давление, ордера МУС и усталость общества.

Как граждане Израиля видят сегодня "инфантильный фасад" всегда рискует стать заложником тех, кому он делегировал грязную работу. Нетаньяху сегодня критически зависим от ультраправых министров своей коалиции, и иудо-сектантских криминальных группировок. Стоит им заявить о выходе и прекращении поддержки  правительства Нетаньяху, и его политическая (а возможно, и физическая) свобода окажется под угрозой.

Наверное поэтому отношение бывших советских отказников и диссидентов к Беньямину Нетаньяху — это сложная, драматичная и глубоко парадоксальная история. Их восприятие подсудимого премьер-министра расколото ровно по тем же линиям прагматизма и идеализма,  но усложняется тем, что многие из них сами стали частью израильской политической элиты.

Отношение бывших советских отказников можно разделить на три основные категории. Для значительной части отказников Нетаньяху долгое время оставался типа "своим".  Корни Биби поддерживали это ощущение.  Отец Нетаньяху, Бенцион, был личным секретарем Зеэва Жаботинского — основателя правого ревизионистского сионизма. Именно идеи Жаботинского о жесткой силе и "железной стене" вдохновляли многих советских отказников в семидесятых годах прошлого столетия.  Легендарные диссиденты, приехав в Израиль, часто шли именно в правый лагерь. Например, Юлий Эдельштейн (проведший три года в советских лагерях за преподавание иврита по статье за хранение наркотиков). Юлик стал видным функционером партии Нетаньяху "Ликуд", даже занимал посты спикера Кнессета и министра. Такие люди видели в Нетаньяху сильного прагматика, способного защитить страну от внешних угроз, руководствуясь теми же жесткими принципами, с которыми они сами противостояли СССР

По мере того как Нетаньяху ради удержания личной власти начал менять правила игры внутри Израиля, отношение изменилось. Диссиденты — это люди, у которых на подсознательном уровне развита гипертрофированная чувствительность к государственному давлению и разрушению демократических институтов.Когда Нетаньяху инициировал масштабную судебную реформу для ограничения полномочий Верховного суда, у многих бывших советских политзаключенных это вызвало прямые ассоциации с советским прошлым

Натан Щаранский (главный символ отказничества, бывший министр в кабинетах Нетаньяху) начал открыто и жестко критиковать премьера. Щаранский публично заявлял, что Нетаньяху создал "очень проблематичное правительство", оказавшись в заложниках у ультраправых и религиозных радикалов ради личного политического выживания

Для диссидентов-идеалистов независимость суда — это святыня (ведь в СССР суды были марионетками партии). То, что Нетаньяху ради спасения от собственных уголовных дел попытался ослабить судебную систему, они восприняли как предательство тех самых демократических ценностей, ради которых они сидели в ГУЛАГе.

Даже те отказники, которые глубоко встроены в систему Нетаньяху, начинают идти против него из соображений национальной безопасности и справедливости.

Тот же Юлий Эдельштейн, будучи главой важнейшей парламентской комиссии по иностранным делам и обороне, вступил в жесткий клинч с Нетаньяху. Он открыто саботирует попытки премьера и его ультраортодоксальных союзников принять закон, освобождающий религиозных учащихся иешив от службы в армии

Бывший советский диссидент Эдельштейн прямо заявляет, что в условиях тяжелейшей войны уклонение от призыва по религиозным мотивам — это угроза выживанию государства. Для него, как для человека, жертвовавшего всем ради Израиля, инфантильное потакание Нетаньяху интересам ультраортодоксов ради сохранения коалиции выглядит неприемлемым

Согласно опросам, подавляющее большинство русскоязычных израильтян, включая тех, кто приехал в эпоху отказничества, выступают против Нетаньяху

Те самые отказники, которые когда-то выглядели "маргинальными фриками" в глазах КГБ, приехав в Израиль, построили сильное государство и заняли в нем ключевые посты. И сегодня они смотрят на Нетаньяху не как на «героя анекдота», а с глубокой тревогой. Они видят в его политическом стиле — с его "чужими руками", уходом от ответственности и готовностью расколоть общество ради личной власти — угрозу тому самому проекту, ради которого они когда-то ломали свои жизни.