Граф Эдерланд все придумано, совпадения случайны (продолжение)

Ночь в камере наступала тяжело. Даже после отбоя жара не отпускала — она просто меняла цвет: становилась тёмно-красной, вязкой, как старое масло. Лампа дневного света под потолком мигала с периодичностью больного сердца. В такие моменты камера казалась не местом заключения, а исповедальней, где все маски понемногу сползали. Техник лежал на нижней койке, закинув руки за голову. Толян-ВДВ сидел на своей, чистил ногти заточенной зубной щёткой. Халед, скрестив ноги, смотрел в стену. Джордж, единственный, кто умел читать при этом освещении, отложил потрёпанную книгу.
— Слышь, Моисей, — негромко начал Толян, не поднимая глаз. — Ты серьёзно думал, что тебя просто отпустят? Типа "ну погорячился мужик в пробке"?
Техник усмехнулся в потолок.— Я вообще ни о чём таком не думал. Я хотел доехать и починить мазган. А теперь вдруг стал каким-то "символ русского сопротивления". Смешно блин получилось
Джордж, немного понимал и говорил на русском, тихо засмеялся, отложив книгу.
— Добро пожаловать в клуб, брат. Мы здесь все символы. Халед — символ "арабской угрозы". Я — символ "вероломных христианских предателей". Ты теперь — символ "неблагодарного русского". Красивая компания. Халед впервые повернул голову. Глаза у него были чёрные, усталые.
— Ты правда толкнул хареда только потому, что он дорогу перекрыл?
— Я толкнул, потому что он мне в машину полез и назвал меня гоем, — ответил Техник.
— А ещё потому, что тридцать лет дышу этой жарой и чувствую, как меня медленно превращают в запчасть. В полезную запчасть, которую можно выкинуть, когда сломается. Толян хмыкнул:
— Правильно сделал. Я бы ему не толкнул — я бы ему ебнул. Эти чёрные — как раковая опухоль. Сидят на шее, сосут бюджет, не служат, плодятся как тараканы, а мы за них воюем и платим.

 Халед резко повернулся:
— А вы, русские, лучше? Приехали в девяностых, вам дали квартиры, пособия, работу. Теперь ноете, что вас "выдавливают". А нас здесь было всегда. Это наша земля была до вашего Сиона. Повисла тяжёлая пауза. Только лампа продолжала мигать. Джордж поднял руку, успокаивая:
— Хватит. Мы здесь не за это. Все правы и все неправы. Русские действительно спасли эту страну от экономического коллапса. Арабы действительно здесь жили раньше. Харедим действительно считают, что только они настоящие евреи. А мы все вместе — расходный материал для этой машины. Техник сел на койке. Впервые за много дней в его голосе появилась живая интонация:
— Знаете, что самое страшное? Я всю жизнь чинил чужие кондиционеры. Прихожу — у человека жара,
он готов любые деньги платить. Чиню. Ухожу. А через месяц снова ломается. Потому что система гнилая. Так и здесь. Вся страна — один большой сломанный мазган. Его можно латать, менять компрессор, фреон… А можно признать: агрегат под замену. Джордж кивнул медленно:
— Вот именно. Поэтому я и говорю — надо уходить. Не воевать. Не перекрывать дороги, как эти чёрные. Просто уйти. Всем, кому здесь не место. Русским. Христианам. Даже некоторым мусульманам, кто не хочет воевать вечно. В Канаду. В Австралию. Там берут инженеров, врачей, электриков. Халед презрительно фыркнул:
— И ты думаешь, евреи тебя туда пустят? Ты для них — араб. Всегда будешь арабом.
— А я и не спрашиваю разрешения у евреев, — спокойно ответил Джордж. — Я уже связался через родственников с католической организацией в Италии. Они ищут истории гонимых христиан Ближнего Востока. А мы как раз такие. А Техник — гонимый светский еврей от религиозного диктата. Толян — русский патриот, которого предали свои же депутаты. Красивая история для западных СМИ.
Гуманитарная катастрофа. Техник смотрел на них и вдруг понял, что впервые за много лет ему не хочется молчать.
— Вы серьёзно? — спросил он тихо. — Большой исход? Новый исход… из Земли Обетованной? Джордж улыбнулся грустно:
— А почему нет? Ваши предки ушли из Египта. Мои предки — арамеи, первые христиане — тоже когда-то уходили. Теперь наш черёд. Только на этот раз не в пустыню, а в нормальную жизнь. С кондиционерами, которые работают. Халед долго молчал. Потом сказал, почти шёпотом:
— Если это ослабит эту страну… я готов помочь. Даже с русским. Даже с христианином. 

Толян заржал тихо:
— Вот это поворот. В одной камере — русский нацик, палестинский боевик, назаретский христианин и советский атеист. И все вместе собираются устраивать новый исход.
Техник лёг обратно и закрыл глаза. Лампа продолжала мигать. В голове крутилась одна мысль:
-Я просто хотел починить мазган… А вместо этого, похоже, постораюсь выводить людей из Египта. Только на этот раз — в обратную сторону

Через две недели после выхода из тюрьмы Техник сидел в маленьком кафе на окраине Назарета. Джордж привёл его сюда. За столиком уже ждал человек, которого Техник никак не ожидал увидеть в этой истории. Отец Тарквемадо — итальянский священник лет пятидесяти пяти, в простой чёрной рубашке с белым воротничком. Спокойные серые глаза, аккуратная седая борода. Он говорил по-английски медленно и очень точно, иногда переходя на иврит или арабский.
— Господин Техник, — начал он без предисловий, — я представляю здесь неофициальную, но очень серьёзную инициативу Ватикана. Мы называем её "Operation Exodus Novus"
— Новый Исход.
Техник невольно усмехнулся:
— Красиво назвали. Прямо в точку. 

Отец Тарквемадо кивнул, не улыбнувшись:
— Мы не ищем громких названий. Мы ищем практическое решение. За последние двадцать лет мы потеряли почти всё христианское население Ближнего Востока. Ирак, Сирия, Ливан… Теперь под угрозой христиане Израиля и Палестины. Кроме того, мы видим, как светские евреи, особенно русскоязычные, становятся жертвами растущего религиозного давления. Для Церкви это вопрос не только милосердия, но и исторической ответственности.
Джордж подался вперёд:
— Отец Тарквемадо уже помог вывезти больше трёхсот христианских семей из Вифлеема и Назарета за последние два года. Тихо. Без шума.
Священник продолжил спокойно, почти по-деловому:
— У нас есть отработанные каналы. Католические благотворительные организации в Канаде ("Catholic Immigration Services") и Австралии ("Jesuit Refugee Service") готовы взять под специальную программу до сорока тысяч человек в течение трёх лет. Приоритет — семьи с детьми, специалисты с высшим
образованием, гонимые христиане и светские евреи, которые могут доказать систематическое давление по религиозному признаку.
Техник прищурился:
— А Ватикану это зачем? Просто милосердие?
Отец Тарквемадо посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был честный, но жёсткий.
— Не только. Мы видим, как радикальный иудаизм и радикальный ислам постепенно выдавливают христианство из Святой Земли. Это для нас катастрофа духовная. Кроме того, мы считаем, что здоровая, сбалансированная демография в Израиле — это когда никто не доминирует за счёт других. Сейчас баланс сломан. Харедим растут слишком быстро. Светские, особенно образованные, уходят. Мы хотим помочь тем, кто хочет уйти, уйти достойно. Не как беженцы, а как квалифицированные иммигранты с поддержкой Церкви.
Он сделал паузу и добавил тише:
— И да, есть прагматизм. Европа и Северная Америка устали от неконтролируемой миграции из мусульманских стран. А здесь мы предлагаем другой состав — образованные русскоязычные евреи, арабские христиане, светские мизрахим. Люди, которые интегрируются быстро и не создают гетто. Для канадцев и австралийцев это идеальный кейс. Мы выступаем гарантом.
Техник долго молчал, помешивая остывший кофе.
— То есть Церковь фактически организует исход из Земли Обетованной… — проговорил он медленно. — Новый Моисей в рясе.
Отец Тарквемадо мягко улыбнулся:
— Не Моисей. Просто посредник. Мы предоставляем юридическую поддержку, часть финансирования на билеты и первые три месяца проживания, контакты с епархиями в Торонто, Монреале, Мельбурне. Мы также можем помочь с документами для тех молодых харедим, кто решит уехать. Для них это особенно тяжело — община их отлучает. Джордж добавил:
— Уже есть первые ласточки. Два молодых раввина из Бней-Брака тайно связались с нами. Говорят, что если пособия упадут — их общины просто начнут голодать. Они готовы уезжать семьями, но им страшно. Боятся, что их назовут предателями.
Техник откинулся на стуле. Жара даже здесь, под кондиционером, чувствовалась тяжёлым фоном.
— Я всю жизнь был атеистом, — сказал он наконец.
— А теперь буду работать с Католической церковью, чтобы вывозить евреев из Израиля… Это даже не ирония. Это уже какой-то абсурд высшего уровня.
Отец Тарквемадо посмотрел на него с тихим сочувствием:
— Иногда Господь использует самых неожиданных людей для Своих целей. Вы не хотели быть лидером. Но иногда лидер — это просто человек, который первым сказал вслух: "Машина сломалась. Пора эвакуироваться".
Он протянул Технику толстую папку:
— Здесь предварительные списки, контакты, схема финансирования. Решайте. Церковь не будет вас подгонять. Но мы готовы начать уже через месяц.
Техник взял папку. На обложке не было никаких названий.  Только номер.  Он понял:
- Новый Исход начался..

В маленьком кафе на окраине Назарета за столом теперь уже сидят пятеро. Отец Такрвемадо,  Джордж, Техник и новый человек
— Авигдор (Ави) Бен-Хаим, крепкий мизрахи лет сорока семи из Беэр-Шевы. Тёмная кожа, густые усы, тяжёлые руки человека, который всю жизнь работал физически. Бывший сержант десантной бригады, ныне владелец небольшой автомастерской. На столе перед ним уже стояла третья чашка чёрного кофе. Ави говорил жёстко, с характерным марокканско-израильским акцентом, не стесняясь в выражениях:
— Я вам сразу скажу, как есть. Я не люблю русских. Никогда не любил. Считал вас высокомерными белыми, которые приехали и сразу начали учить нас, как правильно быть евреями. Но сейчас… — он тяжело выдохнул, — сейчас я вас, блядь, уважаю. Потому что вы хотя бы начали что-то делать.
Он посмотрел на Техника:
— Ты когда того хареда толкнул — я в тот день в мастерской видео смотрел три раза. И знаешь, что подумал? Наконец-то хоть кто-то из белых ашкеназов или русских не просто ноет, а хотя бы руку поднял. Мы, мизрахим, это уже проходили в семидесятых-восьмидесятых. Нас тоже использовали. Привезли как пушечное мясо, поселили в развитии, отправили в армию, а потом сказали: "Теперь сидите тихо, пока ашкеназы и харедим делят страну".
Техник внимательно слушал. Ави продолжал, всё больше распаляясь:
— Я отслужил двадцать восемь лет — регулярка, резервист, мелуим.  Два ранения.  Два сына в боевых частях.  А что я вижу? Харедим моих сыновей называют "уголовниками мизрахим", когда те появляются в Бней-Браке или Иерусалиме. А мои налоги идут на их ешивы и на их двадцать детей. Теперь вы, русские, начинаете уезжать. И я понимаю — скоро очередь дойдёт до нас. Когда вы все уедете, кто останется рабочей лошадкой? Мы. Мизрахим. Нас снова поставят на самые тяжёлые места, а бюджет сожмут.
Отец Тарквемадо спокойно спросил:
— И поэтому вы пришли к нам, Авигдор?
Ави кивнул и впервые слегка улыбнулся:
— Поэтому. Я не хочу быть последним идиотом, который останется здесь, когда умные уже уедут. У меня в мастерской работают трое русских, два марокканца и один эфиоп. Все уже спрашивают: "Ави, когда можно записаться?". Я им говорю — подождите, я сначала сам проверю.
Он повернулся к Технику:
— Слушай, русский.  Если вы делаете этот Новый Исход — я с вами. У меня связи в Беэр-Шеве, в Димоне, в Нетивоте. Там много наших, кто уже устал. Мы тоже умеем работать. Мы не боимся. И если нужно будет — я лично буду собирать людей и уговаривать. Только одно условие.
— Какое? — спросил Техник.
Ави постучал пальцем по столу:
— Не надо нам этой вашей русской меланхолии и "все против нас". Мы идём не как жертвы.  Мы идём как люди, которые поняли: этот корабль тонет. И мы не хотим тонуть вместе с ним. Если харедим хотят остаться и молиться до последнего шекеля — пусть остаются. А мы хотим жить нормально. Чтобы дети учились в нормальных школах, а не в ешивах, где их учат ненавидеть государство, которое их кормит.
Джордж тихо добавил:
— Отец Тарквемадо, Ави может быть очень полезен. Мизрахим — это большой блок. Если они начнут уходить, это станет настоящим ударом по демографии.
Священник кивнул:
— Мы понимаем. Католическая церковь готова включить и светских мизрахим в программу как "жертв внутриеврейской дискриминации и религиозного давления".  Это расширяет гуманитарный кейс.  Ави усмехнулся и посмотрел на Техника с неожиданным уважением:
— Вот так, брат. Мы с тобой никогда бы не сели за один стол в нормальной жизни. А теперь вместе будем людей из этой страны вывозить. Жизнь — она шутница.
Техник впервые за всю встречу улыбнулся — устало, но искренне:
— Добро пожаловать в Новый Исход, Ави. Теперь у нас есть и русские, и арабы-христиане, и мизрахим. Полный комплект.

Вечер в небольшом частном доме в Назарете. Кондиционер работает на пределе, но всё равно не справлялся. За длинным столом сидели восемь человек. Техник, Ави Бен-Хаим (мизрахи), Джордж, отец Маттео и ещё четверо арабских христиан из разных городов. Джордж, который постепенно становился неформальным координатором христианского блока, говорил спокойно, но веско:
— Мы, арабские христиане, в этом проекте — не просто участники. Мы — мост. И одновременно — главный гуманитарный аргумент для Запада.
Отец Тарквемадо кивнул, подтверждая. Джордж продолжил:
— Нас осталось очень мало. В Вифлееме христиан было восемьдесят процентов в тысяча девятьсот сорок восьмом, сейчас меньше десяти. В Назарете — около тридцати, и число падает. Мы уезжаем уже сорок лет. Не потому что нас всех убивают — хотя и такое бывает. А потому что мы оказались между молотом и наковальней. Для радикальных мусульман мы — "крестоносцы". Для части еврейского общества — "арабы с христианским довеском". Для харедим — вообще неевреи, которых лучше не видеть. Один из присутствующих, Самир из Иерусалима, инженер-электроник, добавил горько:
— Мой брат служил в ЦАХАЛе добровольно. Получил медаль. А когда его дочь хотела поступить в хорошую школу в Иерусалиме, ей сказали: "Места для арабов ограничены". Даже для тех, кто служил. Мы — самые лояльные арабы в этой стране, но всё равно остаёмся гражданами второго, а то и третьего сорта.
Джордж посмотрел на Техника:
— Поэтому мы и стали ядром проекта. У нас уже есть отработанные сети. Католические приходы, греко-католические, марониты, православные. Мы можем собирать людей тихо, без паники. У нас есть контакты в Ватикане, в католических епархиях Европы, Канады и Австралии. Отец Тарквнмадо — только видимая часть. За ним стоят структуры, которые помогают христианам Ближнего Востока уже двадцать лет. Отец Тарквемадо мягко добавил:
— Для нас это не только помощь "гонимым христианам". Хотя это главный нарратив, который мы используем на Западе. Мы видим, как радикализация иудаизма и ислама одновременно выдавливает умеренных людей из Святой Земли. Вы, русские, и светские мизрахим — тоже жертвы этого процесса. Мы предлагаем не бегство, а упорядоченную эвакуацию тех, кто хочет жить в нормальном, светском обществе. Ави Бен-Хаим, который до этого молча слушал, вдруг тяжело произнёс:
— То есть вы, христиане, используете свою трагедию как прикрытие, чтобы вытащить и нас? Джордж посмотрел на него прямо:
— Да. Используем. Потому что если мы скажем "мы вывозим русских атеистов и мизрахим, которым надоели харедим", нам никто не даст денег и виз. А если мы говорим "спасаем древнейшие христианские общины Святой Земли от исчезновения, а вместе с ними — светских людей, страдающих от религиозного экстремизма", то получаем и финансирование, и политическую поддержку. Это цинично. Но это работает.
Техник тихо спросил:
— И сколько ваших уже готово уехать?
— Около семи тысяч семей только из Израиля, — ответил Самир. — И ещё больше с территорий. Многие молодые христиане уже не видят здесь будущего. Мы образованные, мы говорим на нескольких языках, мы не боимся работать. В Канаде и Австралии нас ждут. А здесь… здесь нас медленно стирают.
Джордж подвёл итог:
— Наша роль — быть лицом проекта. Мы даём ему моральную легитимность. Мы открываем двери в католические и протестантские организации. Мы работаем с арабскими христианскими диаспорами в Чили, США, Австралии — они помогают с приёмом. И да, мы помогаем и вам, русским, и вам, Ави. Потому что когда мы уйдём, следующей жертвой станете вы.
В комнате повисла тишина. Только кондиционер продолжал гудеть. Техник смотрел на этих людей — арабов-христиан, которые веками жили на этой земле, служили в ЦАХАЛе, говорили на арамейском и арабском, молились Христу
И вдруг понимает всю глубину иронии:
— Мы делаем то, чего не смогли сделать ни крестоносцы, ни халифы, ни сионисты.  Мы организуем настоящий исход из Святой Земли. И главными проводниками стали именно христиане.
Джордж поднял чашку с холодным кофе, как бокал:
— За Новый Исход. Пусть он будет мирным.  Все молча чокнулись.

На следующей встрече в том же назаретском доме появиляется ещё один человек. Он входит тихо, почти бесшумно. Высокий, очень тёмный, с коротко стриженными курчавыми волосами и шрамом через левую бровь. На вид ему около сорока лет. Одет просто: чёрная футболка и джинсы. На шее висел тонкий серебряный крестик вместе с маленькой звездой Давида.
— Меня зовут Йонатан Тегене, — сказал он низким, чуть хриплым голосом. — Из Кирьят-Малахи. Эфиоп. Бет-Исраэль.
Все замолчали. Даже Ави Бен-Хаим, обычно шумный, уважительно кивнул. Йонатан сел за стол, положив перед собой большие сильные руки.
— Я служил в Гивати. Потом в спецподразделении. Два ранения в Ливане и Газе. У меня жена и трое детей. Старший уже в армии. И я пришёл сказать вам одно: я хочу, чтобы моя семья уехала. Как можно скорее.
Техник внимательно смотрел на него.
Йонатан продолжал, не дожидаясь вопросов:
— Когда нас привезли в девяностых, нам сказали: "Вы вернулись домой, дети Сиона". А потом началось. Нам проверяли кровь на "настоящий иудаизм". Нас держали в лагерях. Многих заставляли пройти повторное обрезание и гиюр, хотя наши предки хранили Тору две тысячи лет в горах Эфиопии. Мои родители до сих пор рассказывают, как раввины в приёмных центрах говорили им: "Вы, наверное, не настоящие евреи, просто африканцы, которые хотят пособия".
Он горько усмехнулся:
— Мы доказывали, что евреи. Кровью. Мои друзья умирали в Ливане и Газе, чтобы этот государство существовало. А когда моя сестра хотела выйти замуж за ашкенази — его семья сказала: "Мы не хотим чёрных внуков". Когда мой сын в школе сказал, что он эфиопский еврей, одноклассник ответил: "Ты не еврей, ты куши".
Ави Бен-Хаим тяжело вздохнул:
— У нас, мизрахим, тоже было плохо. Но у вас… у вас было жёстче.
— Да, — спокойно кивнул Йонатан. — Нас использовали как красивую историю: "Смотрите, мы привезли чёрных евреев из Африки, мы не расисты". А на деле мы остались на периферии. Высокая безработица, высокий уровень преступности среди молодёжи, потому что система нас не приняла по-настоящему. Мы — самые патриотичные и самые отвергнутые одновременно.
Он посмотрел прямо на Техника:
— Когда я увидел видео, как ты толкнул того хареда… я впервые почувствовал: есть человек, который сказал "хватит". Поэтому я здесь. Не за Россию. Не за Эфиопию. Я здесь за своих детей. Я не хочу, чтобы они всю жизнь доказывали, что достойны жить в этой стране.
Джордж тихо спросил:
— И как ты видишь свою роль в проекте?
Йонатан ответил твёрдо:
— У нас большая община. Почти 160 тысяч человек. Многие уже думают об отъезде. Особенно молодые. Мы дисциплинированные, мы умеем работать, мы не боимся тяжёлой работы. В Канаде и Австралии нас возьмут хорошо — мы физически крепкие, лояльные, с военным опытом. Я могу собрать людей в Кирьят-Малахи, в Беэр-Шеве, в Нетивоте. Многие семьи уже готовы.
Отец Тарквемадо кивнул с уважением:
— Для нас эфиопские евреи — очень важная часть. Это укрепляет нарратив: "Спасаем не только христиан, но и евреев, страдающих от внутриобщинного расизма и религиозного давления".
Йонатан вдруг улыбнулся — широко и неожиданно светло:
— Знаете, что самое смешное? Мои предки шли пешком через пустыню в Судан, чтобы попасть в Израиль. А теперь я буду помогать людям уходить из Израиля… в другую сторону. История любит шутки.
Техник посмотрел на него с новым интересом и сказал:
— Добро пожаловать в Новый Исход, Йонатан. Теперь у нас действительно полный комплект: русские, мизрахим, арабы-христиане и эфиопы. Все, кого когда-то привезли сюда как "спасение", теперь хотят уехать.
Йонатан ответил тихо, но твёрдо:
— Не все. Но те, кто понял правду — да. Машина сломалась. И её уже не починить.
Третий терминал  аэропорта Бен-Гурион напоминал огромный человеческий муравейник, в котором муравьи решили покинуть умирающий холм.
Жара стояла даже здесь, под крышей. Кондиционеры работали на пределе, но не справлялись. Воздух дрожал. Тысячи людей с чемоданами, детьми, стариками и усталостью в глазах двигались к стойкам регистрации. Очередь растянулась на сотни метров. Над ней висел тихий, но тяжёлый гул — как перед большим исходом.
Техник стоял на смотровой галерее второго этажа и смотрел вниз. Он не летел этим рейсом. Он остался — закрывать проект, как когда-то оставался последним в квартире, где уже никто не жил. Рядом с ним молча стояли Джордж, Ави Бен-Хаим, Йонатан Тегене и отец Тарквемадо.
— Смотри, — тихо сказал Джордж. — Это происходит.
Внизу, в толпе, можно было различить разные группы. Русские семьи с огромными чемоданами, обклеенными скотчем. Молодые программисты с рюкзаками. Женщины, которые плакали и одновременно смеялись. Сергей-инженер вёл за руку двух дочерей и нёс на плече старый советский чемодан, с которым когда-то прилетел в девяносто пятом прошлого века.  Чуть дальше — мизрахимские семьи.  Ави узнал своих и помахал рукой.  Женщины в ярких платьях, мужчины с тяжёлыми золотыми цепями. Кто-то крикнул Ави на иврите: "Брат, мы следом!"
Отдельной, чуть отстранённой группой стояли эфиопы. Йонатан смотрел на них с каменным лицом. Высокие, гордые, в лучших костюмах. Многие держали в руках маленькие израильские флажки — не как символ, а как последнее прощание. А в стороне, почти у самой стены, стояла небольшая группа молодых харедим. Чёрные шляпы, лапсердаки, жёны в париках и целыми выводками детей. Они старались не смотреть по сторонам. Один из них, совсем молодой парень с жидкой бородкой, поймал взгляд Техника и слегка кивнул. В этом кивке было всё: стыд, облегчение и страх.
Техник почувствовал, как горло сжимает.
— Мы сделали это, — хрипло сказал он. — Мы организовали самый большой исход евреев со времён сорок пятого года. Только на этот раз — из Сиона.
Отец Тарквемадо перекрестился.
— Да простит нас Господь за то, что мы помогаем людям уходить из Святой Земли.
Ави Бен-Хаим сплюнул сквозь зубы:
— Святая… Она стала слишком жаркой для нормальных людей.
В этот момент объявляют посадку на рейс Tel Aviv — Toronto.
Толпа дрогнула и медленно двинулась вперёд. Кто-то запел тихо старую русскую песню. Кто-то заплакал в голос. Кто-то стоял с каменным лицом, сжимая в руке израильский паспорт, который скоро сдаст.
Техник смотрел на эту реку людей и вдруг ясно, до боли, увидел всю картину.
— Прощай, Израиль… — прошептал он.
Джордж услышал и повернулся:
— Что?
— Я говорю — прощай, Израиль, — уже громче повторил Техник. — Ты был нашей мечтой. А мы оказались слишком живыми для тебя. Или ты оказался слишком жестоким для нас. Не знаю уже.
Он достал из кармана старый, потёртый гаечный ключ — тот самый, с которым когда-то ездил по вызовам. Поднёс его к губам, поцеловал и положил на перила галереи.
— Я просто хотел починить мазган, — сказал он тихо, обращаясь к огромному зданию аэропорта.
— А вместо этого… вывел людей из Египта. Только в обратную сторону.
Внизу последний поток пассажиров исчезал в рукаве самолёта.
Йонатан Тегене вдруг начал тихо, низким голосом петь на амхарском — древнюю эфиопскую еврейскую молитву. К нему присоединился Ави, потом несколько русских. Даже отец Тарквемадо что-то шептал по-латыни.
Техник стоял молча.
Самолёт медленно выруливал на взлётную полосу.
Когда он оторвался от земли, Техник наконец почувствовал, как внутри что-то отпустило. Не облегчение. Не радость. Просто — завершённость.
Техник повернулся к оставшимся и сказал спокойно:
— Пойдём. Нас ждёт следующий рейс. И ещё один. И ещё.
Жара за окнами аэропорта продолжала плавить асфальт.
Но впервые за много лет она казалась ему не проклятием, а просто погодой.
Прощай, Израиль.