Чёрная Рука и другие правдивые истории

Тем жарким выпускным летом, когда ненавистная школа, наконец, осталась в стремительно забываемом прошлом, а в придуманном будущем весело маячили беспроблемные студенческие времена, Лёха Голубев поехал провожать меня в Москву, чтобы самолично посадить на ленинградский поезд. Не доверял мне Лёха Голубев, и правильно делал. И с билетами могла напутать, и уехать куда-нибудь в солнечный Сыктывкар, и вещички на платформе забыть. В общем, со всех сторон, как ни погляди, надо ехать самому, всё проконтролировать. Вот он и поехал. Я к его опеке уже немного привыкла, но то, с каким серьёзным видом Леха катал меня на эскалаторе, несколько озадачивало.

Собственно эскалаторов было всего две штуки: первый вниз, на Киевскую и второй наверх, с Комсомольской. Оба раза при подходе к эскалатору Леха резко замолкал, переставал сыпать своими обычными прибауточками, на лестнице-чудеснице крепко держал меня за руку, хотя я видела — не за руку ему хотелось меня держать, а за шкирятник, да покрепче, — и неодобрительно зыркал на проезжающих мимо уважаемых москвичей и гостей столицы. Которые, впрочем, отвечали Лёхе полной взаимностью, зыркая на него ответно — ровно с той же подозрительностью. Меня эта странная напряжёнка на самоедущих ступеньках слегка удивила, поэтому когда мы определились с поездом и плюхнулись на скамью в зале ожидания, я скуки ради потребовала объяснений.

А заодно развязно и как бы в шутку, как это принято в старшей группе детского сада или сразу после школы, посомневалась в Лёхиной храбрости. Трусишка ты, Лёха, — сказала я ему. — Неужели боишься в метро ездить? Одноклассничек. Лёха помялся и отвёл глаза. Понимаешь, — промямлил он. — Говорят, недавно авария была. Эскалатор сломался, и люди все вниз попадали. Куча народу пострадала. Ты знаешь, — добавил он быстро, — ты лучше в своём этом Питере на автобусе езди. А если в метро, то держись за поручень крепко, а если что, то сразу прыгай на эту штуку, где фонари. И держись за фонарь, понимаешь? Кто на фонаре удержится, тот не скатится вниз, а это самое важное. Здесь я бы тебя подсадил, а в Питере ты же одна будешь, — совсем уж тихо закончил он.

На этой пафосной ноте меня незамедлительно настигло пятиминутное безмолвие. Я хлопала ресницами, смотрела на Лёху, который с несчастным видом водил ногтём по впалому боку моего чемодана, и не знала, как бы мне сдержаться и не рассказать ему — и всему залу ожидания — в подробностях, какой же Лёха дурак дурацкий. У него вообще всё дурацкое! И затея его эта провожальная, и легенда эта городская, из разряда страшилок про Чёрную Руку и Голубые Занавески, и готовность его боевая, ненужная, о господи ж ты ж боже ж мой. И уши. Самые дурацкие, самые каренинские в классе уши. Скорей бы уже от всего этого уехать. А то так и провисишь на фонаре все свои лучшие годы.

Через пять минут дар беглой речи ко мне вернулся, я пробубнила что-то невнятное и сменила тему. Но злющая была до самого отправления. Это же надо, верить в такую ерунду! На дворе — век Меркьюри и Гилмора, а он мне про упавших с эскалатора байки травит! Уф! А ведь две недели назад сидели вместе у Танечки Петренко, рассматривали пластинки, привезенные Петренко-папашей прямиком оттуда, и Танечка рассказывала историю группы «Кровь, Пот и Слезы», что-то по-настоящему инфернальное, с перестрелками, с гадами-фэбээровцами, с прослушкой и подставами, в общем все умерли, проклятый капитализм, вот это я понимаю, вот это — жизненное. А тут! Уф! Попрощалась холодно, зашла в вагон, помахала раздражённо в окошко — ну иди уже, иди! Спасатель. Кого можно спасти с такими ушами, спрашивается. И ни на одно письмо потом не ответила. Пара писем, несколько открыток, потом он замолчал. Кажется, мы с ним больше не виделись. Подумаешь, невелика потеря.

Прикольно, да. Прикольно, вполглаза просматривая новостную ленту, наткнуться вдруг на чьи-то воспомининая об обрушении эскалатора на «Авиамоторной» — в далёком восемьдесят втором. Прикольно потом загуглить историю «Blood, Sweat & Tears», а до кучи и ближайших их соратников из «Chicago», и убедиться, что никто ни в кого не стрелял, все живы, все здоровы, все в Париже, Танечка Петренко большая была фантазёрка. Прикольно спустя черте-те сколько долгих лет понять, что ты должна Лёхе как минимум одно извинение и покаянное письмо. Которые ему теперь наверняка до голубой звезды. Прикольно, а ещё немного жутковато, что история про Чёрную Руку в один непрекрасный день может тоже оказаться правдой. Тот ещё будет прикол.