Сибирский хаски

Человек — венец творения. Собака — лучший друг венца творения. А современная панельная новостройка — это место, где венец творения и его друг могут свести друг друга с ума, даже не встречаясь на лестничной клетке.

Константин, логист в компании по перевозке замороженных полуфабрикатов, человек спокойный и склонный к таблицам Excel, жил на шестом этаже. Под ним, на пятом, проживало существо по имени Ричард. По паспорту Ричард числился сибирским хаски, породой, выведенной для сурового выживания во льдах и транспортировки тяжелых грузов. В реальности Ричард транспортировал только свои игрушки из коридора на кухню, а выживал в условиях двадцатиметровой квартиры-студии.

Естественно, природа брала свое. Каждую ночь, ровно в два часа пятнадцать минут, когда город стихал, Ричард садился посреди ламината, закидывал гордую морду к натяжному потолку и начинал выть. Это был не просто лай. Это была протяжная, полная экзистенциальной скорби песнь о потерянных просторах Юкона, о несъеденных оленях и о том, что сухой корм со вкусом лосося — это жалкая пародия на настоящую рыбу.

Константин на шестом этаже в это время обычно лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Он пробовал пить валерьянку, но запах привлекал соседского кота, который начинал скрестись в дверь, создавая невыносимый стереоэффект. Разговоры с хозяином Ричарда, молодым человеком в модных кроссовках, ни к чему не привели. Тот лишь разводил руками и говорил, что собака «проживает травму сепарации», и ей нужно давать выговориться.

Поскольку стучать шваброй в пол было неинтеллигентно, Константин обратился к технологиям. На китайском сайте он заказал специальный ультразвуковой свисток для дрессировки. В описании, переведенном машинным разумом, значилось: «Испускать высокую волну, глушить лай, собака думать тихо, человек ухо не страдать». Стоило это чудо акустической мысли сущие копейки.

Через месяц свисток прибыл. Это был изящный металлический цилиндр, похожий на деталь от карбюратора. В ту же ночь, когда Ричард традиционно завел свою арию о бескрайней тундре, Константин вышел на балкон. Он прицелился в сторону открытого окна соседа снизу, набрал в грудь побольше ночного воздуха и дунул.

Свисток не издал ни звука. Ни шипения, ни писка. Константин нахмурился, втянул живот и дунул так, словно пытался надуть шину от БелАЗа через соломинку. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли фиолетовые круги.

Ричард внизу продолжал самозабвенно выть, беря такие ноты, от которых у Константина завибрировали стекла в лоджии. Собаке было абсолютно плевать на высокую волну.

Константин решил, что проблема в методике. На следующую ночь он сменил тактику. Когда Ричард завыл, Константин начал дуть в свисток короткими, отрывистыми импульсами. Он отбивал ультразвуком азбуку Морзе, требуя тишины. Он дул марш Радецкого. Он исполнял соло из репертуара Майлза Дэвиса. Ричард снизу реагировал на это только тем, что повышал тональность, видимо, считая, что где-то в ночи ему отвечает очень слабый, астматичный, но гордый волк.

Через неделю Константин научился дуть в свисток так, что у него перестало темнеть в глазах. Он втянулся. Это стало его личным ночным ритуалом, безмолвным ответом хаски.

А на восьмой день в дверь Константина неуверенно позвонили. На площадке переминался с ноги на ногу Эдуард — сосед с седьмого этажа. Эдуард работал саунд-дизайнером, писал музыку для медитаций и носил шапочку крупной вязки даже в июле. Выглядел он глубоко больным человеком. Под его глазами залегли тени цвета асфальта.

— Костя, — начал Эдуард глухим, сорванным голосом, нервно теребя пуговицу на кардигане. — Я к тебе как к здравомыслящему человеку. Ты не замечал никаких аномалий в нашем доме? — Смотря что считать аномалией, — осторожно ответил Константин, нащупывая в кармане халата холодный металл свистка. — Если вой Ричарда... — Да при чем тут Ричард! — отмахнулся сосед с такой силой, словно пытался отогнать рой мух. — Собака — это фоновый шум, я ее в эквалайзере давно срезал. Я о другом. Каждую ночь... ровно в тот момент, когда эта псина начинает выть, у меня в квартире происходит нечто страшное.

Эдуард шагнул ближе и перешел на зловещий шепот. — Костя, я слышу зов. — Какой зов? — Ультратонкий. На частоте где-то двадцати пяти килогерц. Понимаешь, человеческое ухо это слышать не должно. Но у меня же профессиональная деформация, идеальный слух. Сначала я думал, что это роутер фонит. Выключил. Потом думал, холодильник. Выдернул шнур. Но писк продолжается. И главное — он ритмичный! Кто-то транслирует в мой мозг марш Радецкого на ультразвуке!

Константин почувствовал, как по спине пробежала капля пота. — И... как это на тебя влияет? — спросил он севшим голосом. — Чудовищно! — Эдуард схватился за голову. — Это какое-то психотронное оружие! Как только начинается этот неслышимый писк, у меня полностью отключается воля. У меня начинает непроизвольно выделяться слюна, и я испытываю непреодолимое, животное желание спуститься на этаж ниже и принести кому-нибудь тапочки! Я вчера полчаса стоял у твоей двери с ботинком в зубах, Костя! Еле сдержался, чтобы не поскрестись!

Повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая лишь далеким гулом лифта.

— Эдик, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес Константин. — Ты не волнуйся. Я читал про это. Это... геомагнитные возмущения. Резонанс перекрытий. Я завтра же вызову специалистов из ЖЭКа, они заэкранируют вентиляцию. Зов прекратится. Обещаю.

Эдуард посмотрел на него полными слез глазами, кивнул, сглотнул слюну и побрел наверх, к своим медитациям.

Константин закрыл дверь, прошел на кухню и выбросил свисток в мусорное ведро. Теперь он спит под вой хаски без всяких приборов. В конце концов, слушать тоску по Юкону — это вполне по-человечески. А вот просыпаться от того, что интеллигентный саунд-дизайнер скребется в твою дверь с ботинком в зубах, — к такому современная логистика Константина пока не подготовила.