Временная передача полномочий

Временная передача полномочий

Олень спал.

Это само по себе не было событием — Олень спал регулярно, хотя и предпочитал не афишировать этот факт. Но сегодня он спал не в свой обычный час, не на своём обычном месте и, что самое тревожное, не предупредив об этом решительно никого. Енот обнаружил его у корней Дуба, где Олень, по-видимому, задремал прямо посреди проверки какого-то особенно скучного жёлудя.

— Он спит, — сказал Енот, обращаясь к Фейри.

Фейри замерла с камешком в руке, но бросать не стала. Вместо этого она чуть заметно кивнула — не столько Еноту, сколько самой себе, как бы подтверждая: да, это действительно происходит. Енот истолковал этот кивок как «да, и что ты собираешься с этим делать?».

— Если он спит, — рассуждал Енот, расхаживая взад-вперёд по берегу, — а правда, между тем, никуда не делась и по-прежнему требует проверки, то кто-то должен взять эту обязанность на себя. Временно. До пробуждения.

Филин, сидевший на нижней ветке, наклонил голову на угол, который означал «я слушаю, но заранее скептичен».

— Ты? — спросил Филин.

— А почему бы и нет? — ответил Енот, и в его голосе зазвенел тот самый энтузиазм, который обычно предшествовал самым грандиозным катастрофам в истории Леса. — У меня есть все необходимые качества. Я любопытен. Я дотошен. И я мокрый, что в некоторых культурах считается признаком мудрости.

Филин обдумал это заявление. Он обдумывал его примерно столько же, сколько обдумывал бы внезапное появление второго Фонаря, если бы такое когда-нибудь произошло.

— У тебя нет квалификации, — заметил он.

— Я найду, — пообещал Енот.

Первым делом он провозгласил себя Временно Исполняющим Обязанности Проверяющего и потребовал, чтобы Филин зафиксировал это в Бюллетене. Филин, чей скепсис к этому моменту достиг уровня, который в любом другом существе выразился бы в громком фырканье, молча расправил крылья. Бюллетень остался пуст.

— Прекрасно, — сказал Енот, не заметив саботажа. — Теперь — инспекция.

Он подошёл к жёлудю, который Олень не успел проверить, и долго смотрел на него. Жёлудь был самым обыкновенным — сухим, без трещин, без какой бы то ни было странности.

— Это правда? — спросил Енот жёлудь.

Жёлудь молчал. Енот воспринял это как согласие. Он двинулся дальше — к монетке на дне ручья.

— Это правда? — спросил он монетку.

Монетка блеснула в воде, но ответа не дала. Енот истолковал блеск как «да, но с оговорками».

К полудню он проверил всё, что попадалось ему на глаза: три жёлудя (все — правда), один камешек Фейри (правда с оттенком чего-то такого, что Енот не мог выразить словами, но определённо чувствовал), менгир (несомненная правда), собственное отражение в ручье (правда, хотя и мокрая) и Филина, который на вопрос «Ты правда?» ответил: «Я занят».

— Это уклонение, — заметил Енот.

— Это самосохранение, — возразил Филин.

К вечеру Енот стоял перед спящим Оленем и смотрел на него с выражением, в котором смешались усталость, гордость и лёгкая паника.

— Я проверил всё, — сказал он. — Кроме него.

Фейри, которая всё это время сидела на кувшинке и наблюдала за происходящим с тем особым выражением, какое бывает только у тех, кто знает развязку заранее, но не собирается её раскрывать, наконец бросила камешек. На этот раз круги пошли такие широкие, что достигли берега и вернулись обратно.

Енот истолковал это как «вот теперь у тебя настоящая проблема».

— Если я проверил всё, — медленно произнёс он, — то я должен спросить: «Это правда?». Но если Олень спит, он не ответит. А если он не ответит, я не узнаю, правда ли он. А если я не узнаю, правда ли он, то я не могу быть уверен, что всё, что я проверил, действительно правда. Потому что правду проверяет он, а сегодня проверял я, а меня не проверял никто, и вообще...

Он замолчал. Потом сел. Потом снова встал. Потом посмотрел на Филина с выражением, которое могло бы означать «помоги», если бы Енот не был Енотом и умел просить о помощи.

Филин несколько мгновений обдумывал услышанное. Затем расправил крылья и снова сложил их — жест, заменявший ему глубокий вдох.

— Это напоминает мне, — сказал он наконец, — одну историю. Я никогда её не рассказывал, и никто никогда не хотел бы её услышать, но она, боюсь, имеет прямое отношение к происходящему.

Он обвёл взглядом собравшихся. Енот замер. Фейри перестала бросать камешки.

— Это, — произнёс Филин голосом, в котором не было ни драмы, ни паники, а только глубокая, почти научная убеждённость, — то самое чувство, которое испытывали древние греки, когда у них случалось что-то действительно неприятное. Например, внезапный минотавр.

В Лесу повисла тишина.

— Минотавр? — переспросил Енот. — При чём здесь минотавр?

— А при чём здесь мы? — ответил Филин. — Однако же мы здесь.

Енот открыл рот, закрыл его и снова открыл. Он хотел возразить, но не мог найти ни одного аргумента против минотавра — главным образом потому, что никогда раньше не сталкивался с минотаврами и не имел ни малейшего представления, как с ними спорить.

— И что делали древние греки? — спросил он наконец.

— Они ждали, — сказал Филин. — Пока минотавр не уйдёт сам. Или пока не появится герой, который с ним разберётся. В нашем случае, — он посмотрел на спящего Оленя, — я полагаю, герой появится, когда выспится.

Енот обдумал это заявление. Он обдумывал его примерно столько же, сколько обдумывал бы внезапное исчезновение гравитации, если бы гравитация когда-нибудь исчезала в Лесу.

— Значит, мы просто подождём? — уточнил он.

— Мы просто подождём, — подтвердил Филин.

Олень проспал до самого вечера, и когда он наконец открыл глаза, то увидел Енота, сидящего рядом с ним с таким выражением, будто тот только что единолично спас Лес от неминуемой гибели.

— Ты спал, — сообщил Енот.

— Да, — ответил Олень.

— Я проверял правду.

— И как?

— Всё — правда, — сказал Енот. — Кроме одного.

Олень поднял голову и внимательно посмотрел на Енота. В его взгляде читался вопрос, ради которого он, собственно, и существовал.

— Это правда или гладкость? — спросил он.

— Это правда, — ответил Енот. — Но я не знаю, кто проверяет меня.

Олень помолчал. Потом посмотрел на Филина, который сидел на нижней ветке с видом человека, чрезвычайно довольного тем, что древние греки наконец оправдали себя в практическом применении. Потом перевёл взгляд на Фейри. 

Фейри не бросила камешек. Она просто сидела на кувшинке и смотрела на Енота долгим, тихим взглядом, в котором было всё: и ответ, и вопрос, и что-то ещё, чего Енот не мог расшифровать, но что определённо имело значение.

— Я проверю тебя завтра, — сказал Олень. — Если хочешь.

— Хочу, — сказал Енот. — Но не завтра. Послезавтра.

— Почему послезавтра?

— Потому что завтра я, кажется, буду спать.

Юная сестра Леса