Проблема и решение в августейшем стиле. Восьмая глава Щелкуна, часть вторая

Стоило лишь глазом моргнуть — фрр, и месяц пролетел. А между тем мы продолжаем продолжать!

Итак, середина истории, ключевой момент «Сказки про крепкий орешек», и второй вечер, проведенный крестным у постельки пострадавшей от его интриг Мари.

(Необходимое примечание:

Повторю, что все нижесказанное относится исключительно вот к этому переводу «Щелкунчика», сделанного мной. Я германист, изучающий творчество Гофмана много лет, и за этот перевод ручаюсь, как за себя. К остальным переводам касательства не имею и желания сравнивать — тоже.)

Расстались мы с героями, насколько я помню, в момент, когда задремавшие в неурочный час няньки, вскинувшись в ужасе, видят в детской колыбельке «неимоверно гадкую мышь» — носом к носу с маленькой принцессой… Ну, я еще немножко про личные свои встречи подобного рода вот тут рассказала. А теперь ныряем обратно в сказку:

Вскрикнув от омерзения, нянька так и подскочила, перебудив всех; но в то же мгновение госпожа Мышимра (кто же, как не она, была мерзкая мышь у колыбельки Пирлипат?) проворно шмыгнула в угол. Советники посольства бросились было за ней, но, увы, не успели: она скрылась в щель в полу комнаты. Тут от произведенного шума проснулась и горько заплакала принцесса.

«Слава Богу!» — воскликнули няньки — «Она жива!»

Но вообразите себе весь их ужас, когда они взглянули на Пирлипат и увидели, что стало с этим милым ребенком! Исчезло ангельски прелестное бело-розовое личико в обрамлении золотистых локонов; голова, сидевшая теперь на маленьком, нелепом, скрюченном тельце, была огромна и безобразна; лазоревые глазки превратились в зеленые, выпученные, глядящие в одну точку глазищи, а когда-то маленький ротик растянулся теперь от уха до уха…

Оп-па.

Нет, деточку не загрызли, что вы. К тому же мышь, пусть даже и огромная, все же вряд ли способна на такое. Не говоря уже о том, что детская жизнь за пригоршню шкварок — обмен черезмерно жестокий и неравный даже для хтони, так что все ограничивается банальной внешкой. Сняли чары, осталась уродливая болванка. В каком-то смысле препарирование все той же куклы — убираем атлас, пурпур, золотые локоны, и обнажаем череп и скрытые пружины. Неприглядно, да. И эта неприглядность убивает все.

Тут стоит напомнить, что рассказчик — Лотар — представляет свое творение пусть и взрослым, но обкатывая для последующего чтения племянникам. И мастерски размывает границу меж реальностью сказки и реальностью детской — сводя траур по изуродованной принцессе практически к фарсу. Так и видишь его с подручными средствами в руках — ближайшие куклы из запасов крестницы начинают вести себя как герои сказки:

Королева, казалось, сойдет с ума от слёз и причитаний, а кабинет короля пришлось даже оклеить специальными ватными обоями, ввиду того, что он то и дело подбегал к стене и принимался биться об нее головой, при чем кричал весьма жалобным голосом: «Несчастный я монарх!»

Прямо герой фильма «Усатый нянь» — «А он такой бдыщ, а они такие ааа!» Не, ну правда же.

Кстати, помимо очень кукольного выражения горя, тут еще одна штука интересна. Его августейшее монаршество не об изуродованной дочке печется, а исключительно о себе, любимом. Для кукол поведение типичное, для монархов — хмм, в принципе тоже не исключается, но все же не до такой степени. Ноблесс оближ, все дела.

А дальше вновь через эту буффонаду пробивается все тот же глас разума рассказчика. Сухой и ужасающе правильный:

Самое бы ему время признать, что, может, стоило лучше съесть колбасу совсем без сала, да оставить в покое госпожу Мышимру со всем её запечным королевством! Но об этом августейший Пирлипаточкин родитель никак не подумал, предпочтя свалить всю вину на придворного часовщика и чародея Кристиана Элиаса Дроссельмайера из Нюрнберга.

Ну, инфантильное же поведение у его Величества, до предела инфантильное. Кукольное даже, прямо скажем. А Дроссельмайеру деваться некуда: ведь

король издал мудрейший указ: в течение четырех недель господину Дроссельмайеру вменяется в обязанность восстановить принцессу Пирлипат в первозданном ее виде, либо, по меньшей мере, указать некое верное средство, способное вернуть ее красоту, — в противном же случае ждет Дроссельмайера позорная смерть на плахе.

Тут снова мелкая улыбка Гофмана, одним уголком губ: лазейка обозначена. Не починить, так хоть указать способ починки. Юридическое образование автора в карман не засунешь, вот тут оно и прорывается. И эта канцелярщина прекраснейшая, которая вновь начинает сплетаться с иронией и детским стилем, а меж тем четко показывает приоритеты: не излечить принцессу, не помочь бедному ребенку — нет, восстановить в первозданном виде. Status quo. Вертай взад как былО, в общем, только на королевском.

А что чародей? Да, маски сброшены — его тут впервые называют правильно. Наконец-то. Только вот проку с того…

Дроссельмайер немало огорчился и опечалился; но, положась на искусство свое и на удачу, приступил незамедлительно к первой, по его мнению, весьма необходимой операции. Он весьма искусно разобрал принцессу Пирлипат по частям, отвинтил ей ручки и ножки, после чего занялся рассмотрением внутренней ее структуры; но открыл, к сожалению, что чем дальше будет расти принцесса, тем безобразнее становиться; а что предпринять против этого, Дроссельмайер не знал. Что ж, собрал он весьма осторожно принцессу снова и впал перед ее колыбелькой, покидать которую ему не дозволялось, в глубокое отчаяние.

1816 год. Уже написаны «Фантазии в манере Калло», есть первая редакция «Золотого горшка», но пока еще не создано то самое, чарующее в своей едкости: «Ваша Светлость, введите Просвещение!»

До явления миру Цахеса и князя Пафнутия еще три года.

До «Мастера-Блохи» — и вовсе шесть.

А пока — затактом, превьюшкой возникает в «Сказке про крепкий орешек» та же сквозная, насущная в 1816 году тема — роль науки, упование на ее всемогущество, ну, и Просвещение как великая цель общества. Конечно же, Гофман не идиот и не мечтатель — он высшая точка романтизма и вместе с тем отец-основатель той самой романтической иронии, которая не дает романтике скиснуть и протухнуть, покрывшись плесенью.

«Вино переходит в уксус, Мюнхгаузен — в Феофила», а романтика, достигнув пика, порождает острые плоды, ферментируется и оборачивается крепчайшим вином с отчетливыми нотками сатиры, ехидства и гротеска — и сей блаженный букет зовет читателей снова и снова поднимать бокал романтики, — именно благодаря этой низводящей с небес на землю иронии не теряющей крепости и аромата вот уж двести с лишним лет…

Хм, приношу извинения, резензента занесло. Сейчас, еще минутку — вот только вырвусь из плена сладостных словесных кружев Лотара — и за мной, читатель, и только за мной! Кто сказал тебе, что нет на свете чистого, беспримесного, яркого и кусачего стеба? За мной, мой читатель, и я покажу тебе такой чисто гофманский стеб!