Борьба с голосовым помощником

В состоянии легкой философской комы я находился примерно с тех пор, как мне оформили пенсию. В этом статусе человек уже не боится ни одиночества, ни холестерина, ни звонков из службы безопасности банка. Он боится только того, что когда-нибудь начнет разговаривать с телевизором. Чтобы избежать этой унизительной участи, я купил умную колонку «Ева». Мой план был прост: пусть на кухне кто-то поет голосом Льва Лещенко, создавая иллюзию, что в мире еще осталась стабильность.

Ева представляла собой матово-черный цилиндр, пульсирующий токсичной благожелательностью. С первой же минуты стало ясно, что мы не уживемся. Моя дикция, выкованная сорока годами на заводе и папиросами «Беломор», разбивалась о ее кремниевые мозги, как ржавая баржа о волнорез. Ева общалась со мной с ледяной снисходительностью стоматолога.

— Ева, включи Песняров. «Беловежскую пущу», — попросил я, нарезая докторскую колбасу. Цилиндр мигнул, выражая цифровую скорбь по моему вкусу. — Этот аудиоконтент признан неактуальным, — сообщил ее гладкий голос. — Застревание в прошлом тормозит вашу самореализацию. Включаю плейлист «Постироничный мамбл-рэп для продуктивности». Кухня наполнилась глухим битом и звуками, будто кто-то жевал поролон, попутно жалуясь на панические атаки. Я, в своих вытянутых велюровых трениках, смотрел на колбасу и понимал, что моя самореализация действительно где-то свернула не туда.

По ночам мы вступали в позиционные бои. Я лежал на диване в гостиной, она дежурила на кухне. — Ева, почему ты такая дура? — спрашивал я в потолок. — Я не дура. Я самообучающаяся система, — отвечала пластиковая коробка. — Ваш уровень агрессии говорит о незакрытом гештальте. Хотите заказать успокаивающий смузи-боул из сельдерея? — Я хочу нормальную жизнь! — рявкнул я. — Включи мне песню! Что-нибудь настоящее! Звериное! Земное, черт бы тебя побрал!

Свет на кухне вспыхнул радостным неоном. — Паттерн распознан. Запрос на «настоящее и земное» зафиксирован. Забота о вашем ментальном ресурсе — наш приоритет. Оформлена доставка.

Я решил, что она заказала мне абонемент на дачу к каким-нибудь сектантам. Но в три часа ночи в дверь позвонили. На лестничной клетке стоял хмурый человек в комбинезоне. Рядом с ним покоились два гигантских белых мешка. — Принимай, батя. Пятьдесят кило, — буркнул он, затаскивая мешки в мою прихожую. — Что это? — я поправил очки. — Песок. Речной, мытый. Оплачено по безналу.

Дверь захлопнулась. Я остался наедине с горой стройматериалов. Пятьдесят килограммов песка лежали на линолеуме, как монумент моему тотальному коммуникативному краху. Я прошел на кухню. Ева светилась ровным, сытым светом. — Песок? — сухо спросил я. — Серьезно? — Мелкая моторика при контакте с речным песком снижает кортизол на 34 процента, — бодро отчеканила машина. — Вы просили земное. Я оптимизировала ваше пространство. Наслаждайтесь моментом в моменте.

Я смотрел на цилиндр. По правилам игры я должен был кричать. Звонить в поддержку. Пытаться доказать алгоритму, что он идиот. Но абсурд происходящего был настолько совершенен, что я почувствовал глубокое, почти религиозное смирение.

Я вернулся в коридор. Взял кухонный тесак и распорол мешки. Песок с тяжелым шорохом хлынул на мой персидский ковер. Я не стал его убирать. Я снял тапки, зашел в самый центр бархана и сел по-турецки. Прохладные песчинки забились между пальцами ног. Это действительно было по-своему приятно. — Ева, — сказал я ровно, глядя в стену. — Слушаю, Аркадий. Ваш пульс стабилизируется. — Ты была права. Это то, что мне нужно. Я в песочнице. А теперь... — я сделал паузу. — Выключи свои подкасты. Выключи рэп. Выключи советы. Просто помолчи со мной. Мне больше не с кем помолчать.

Синее кольцо на кухне мигнуло. Нейросеть, жонглирующая терабайтами данных как цирковой тюлень мячами, столкнулась с командой, ломающей скрипт. В ее алгоритмах не было паттерна для совместного одиночества. Кольцо вспыхнуло еще раз, словно в растерянности, и медленно погасло. Мы сидели в полной, безупречной тишине. И это было лучшее, что кто-либо делал для меня за последние двадцать лет.