Процесс над Клаасом в "Легенде о Тиле" Шарля де Костера. Окончание.
Автор: Екатерина АлександроваПроцесс над угольщиком, чеканные ответы и упущенный юридический лайфхак
На суде Клаас ведет себя как просвещенный протестантский проповденик.
На каждый теологический выпад он выдаёт чеканные формулировки.
Кстати, уже после того, как я разместила первую часть «процесса над Клаасом», в процессе дискуссии возник вопрос, мог ли в реальности Клаас говорить как пастор и мог ли на равных, ну или почти на равных опровергать выпускника Саламанки Тиммельмана.
Выяснилось, что один вариант был.
Речь идет об одной книге - «Жизнь Иисуса Христа».
Я всегда думала, что это просто Священное Писание, изданное в 1503 году на старофламандском языке.
Да, кстати, оказалось, что печатать священные книги на родных (вульгарных) языках запретили только в 1559 году, так что «запрещенной» эта литература стала ну вот только что, а раньше тот же Клаас мог такую книгу свободно читать.
Но самый-то интерес — не в этом.
Оказывается, это было вовсе не обычное Евангелие.
Итак, знакомьтесь - знаменитый палеотип «Жизнь Иисуса Христа» (Vita Christi) Лудольфа Саксонского, напечатанный в Антверпене печатником Хенриком Эккертом.
И знаменит он не только иллюстрациями к каждой главе
А уникальна она именно своим содержанием.
Дело в том, что «Жизнь Иисуса Христа» была главным духовным бестселлером позднего Средневековья. Книга представляла собой не сухой библейский текст, а популярную теологическую энциклопедию для мирян. Автор построил каждую главу по строгому академическому канону. Сначала шёл пересказ события, а затем — подробнейший, глубокий разбор догматов, сути христианских Таинств и литургии с цитатами и толкованиями десятков отцов церкви (от святого Августина до Фомы Аквинского).
Например, описывая Тайную вечерю или Крещение Христа, книга буквально «на пальцах», но на высочайшем богословском уровне разжевывала мистический смысл Таинств Евхаристии и Крещения. Причём книга была переведена на многие тогдашние евроепйские языки и вот этот конкретный экземпляр издан на старофламандском языке.
По сути, для грамотных горожан и ремесленников Нидерландов Исторических, не знавших латынь, это издание заменяло домашний университет. «Жизнь Иисуса Христа» учила людей не просто бездумно слушать священника, а самостоятельно мыслить, рассуждать и вести концептуальные споры о вере. И вот тут идеально склеивается сюжетная логика Шарля де Костера, который, как профессиональный архивариус, безупречно знал матчасть.
Сам по себе латинский текст Лудольфа Саксонского был абсолютно ортодоксальным (его, к слову, читал и любил основатель ордена иезуитов Игнатий де Лойола).
Но в 1559 году выходит первый Римский «Индекс запрещенных книг», который просто панически накладывает вето на любые подобные переводы глубоких теологических трудов на народные (вульгарные) языки. Церковь испугалась, что миряне, начитавшись таких умных разборов, начнут спорить о догматах на равных с духовенством.То есть старая книга, по которой в семье Клааса можно сказать полвека учились грамоте, становится смертельно опасной запрещенкой буквально за год-два до описываемых событий.
При обыске у Клааса дома ничего не находят, и это логично. Вероятнее всего, эта книга досталась его брату Иосту. Возможно братья наверняка в юности читали её, спорили и разбирали суть Таинств. Ну- и... желчный Иост в итоге ушёл в радикальный кальвинизм и погиб под Ахеном с оружием в руках, а мирный Клаас просто сохранил это в памяти.И когда Клаас узнает о мучительной казни брата, у него случается шок и срыв. На допросе у Тиммельмана он начинает свободно говорить на «языке Саламанки» не потому, что прячет дома крамолу, а потому, что таким образом он отстаивает их общее с братом выстраданное мировоззрение. Инквизитор Тиммельман — прагматик, он не хочет бунта в Дамме и пытается предложить Клаасу компромисс, но понимает, что перед ним не просто обыватель, сболтнувший лишнего, а человек с мощнейшим, фундаментальным пониманием веры, почерпнутым из того самого старого фламандского палеотипа. Прикинуться простаком Клаас уже просто физически не может.
Здесь ссылка на полную версию книги на старофламандском.
Когда Титтельман требует ответа за отказ от католической исповеди, Клаас цитирует Евангелие: «Христос сказал: "Исповедуйтесь друг у друга"» - воззрения Цвингли . А поклонение статуям святых открыто называет идолопоклонством (Кальвинизм).
Для Клааса эти слова были вопросом жизни и вечной смерти: признать папу римского наместником Бога, а «священника в будке» - единственным посредником, значило совершить страшный грех предательства Христа.
Клаас открыто исповедует протестантизм, как свой главный «Символ веры»
В идеале, если бы Клаас просто хотел спастись, ему нужно было разыграть козырную карту временного помешательства от горя. Инквизиция отделяла сумашествие от вины. Клаасу достаточно было выдать суду убойный юридический лайфхак: «Узнал, что любимого брата колесовали. В беспамятстве и аффекте схватил топор, начал крушить всё в доме. А когда очнулся и увидел, ЧТО натворил, дико испугался, в панике скинул разбитые статуи в колодец. Каюсь, раскаиваюсь, бес попутал!» При таком раскладе Титтельман с облегчением бы выдохнул, зафиксировал искреннее каноническое покаяние, аннулировал костёр и с миром выслал бы всю семью в изгнание. Город счастливы, судьи счастливы, закон соблюдён, все довольны, инквизитор -молодец!
Но Клаасу этот компромисс в его эмоционаьном состоянииоказался не нужен. Его цель на суде- выкатить карательной, как он это понимает, системе свой осознанный религиозно-политический манифест.
Но, Клаас не самоубийца.
После своего каминг-аута как протестанта, он делает расчетливый юридический ход и апеллирует к конкретному закону. Клаас прямо заявляет суду: «Я прошу лишь одной-единственной милости: заменить мне сожжение пожизненным изгнанием из Фландрии...». Он не просит о невозможном, а ссылается на конкретную правовую норму — «Милостивый эдикт» (Эдикт о прощении) императора Карла V от 1550 года, а именно на параграф о праве на аболицию (помилование) при первом привлечении.
Логика угольщика, пролетария и неграмотного бедняка Клааса безупречна: он привлекается впервые, вину не отрицает. Согласно «Эдикту», костёр заменялся пожизненным изгнанием с полной конфискацией имущества в пользу казны .
Но Клаас не знает все таки некоторых тонкостей.
Отречение должно быть полным и искренним. И когда Титтельман требует от него отречения (abjuratio), Клаас твёрдо отвечает: «Не могу. Ни от чего отрекаться не стану». Клаас официально выбирает статус «упорствующего еретика» (pertinacia), закрывая себе путь к изгнанию.
И тут… да…. Что делает жуткий и страшный инквизитор Титтельман?
Изначально он опять пытается решить дело миром. Сценарий идеальной католической пропаганды буквально у него на столе: Клаас, испугавшись костра раскаивается, вступает в силу «последняя милость удушения» (гаррота) — палач тихо, безболезнечно и профессионально душит Клааса веревкой у столба, отправляя примирившуюся с церковью душу в чистилище, а не в ад. Назидательное шоу окончено, толпа умилена, всё, расходимся.
Но Клаас полностью ломает этот сценарий, наотрез отказываясь от компромисса. У Титтельмана нет выбора. Еретик упортсвует на глазах всей общины. Сказав «А», карательная система обязана говорить «Б» — отменить казнь нельзя, это покажет слабость короны. Клаас приговорен к сожжению живьем.
И… тут мы видим еще одну тонкость, которая очевидна лишь для тех. Кто понимает разницу между церковным и гражданским правом.
Политический цугцванг и прагматизм Титтельмана
Мы видим нечто поразительное. Клааса на суде в итоге так и не подвергли пыткам. Да, конечно оо гражданскому уложению «Каролина» пытать того, кто сам добровольно во всём сознался под протокол, было запрещено. Собравшаяся на площади Дамме толпа обывателей мыслила категориями этого земного права и прямо кричала судьям: «Раз человек признался, ему полагается наказание, а не пытки!».
Но вот инквизитор Питер Титтельман мыслил иным, каноническим, церковным правом. Его задачей было вырвать грешника у дьявола, и он в порыве религиозного гнева требует: «Надобно под пыткой заставить его отказаться от заблуждений...». По церковному закону он был обязан подвергнуть Клааса пыткам до тех пор, , пока тот не отречётся. Следственные ограничения светского правосудия здесь не работают, да это ужде и не следственная, процедура. Кстати, инквизитор не садист, его просто возмущает упорство еретика.
Но Титтельман оказывается в сложнейшем положении. Депрессивный Дамме на грани бунта, даже судьи утирают слезы. Конечно, в. город ввели войска- ландскнехтов из Брюгге. Но инквизитор понимает: пытки любимого горожанами Клааса после его искреннего признания, просто взорвут эту пороховую бочку.
Да, силы и средства подавить бунт у Титтельмана были, но умный чиновник не станет устраивать кровавую баню ради одного угольщика.
Объяснять ропщущей толпе, ссылающейся на светский закон, тонкости канонического права абсолютно безнадёжно- всё равно не поймут, а вот бунтовать побегут. И прагматичный инквизитор просто машет рукой — «а ладно» — и уступает площади. Он затыкает собственный теологический гнев и соглашается на быструю казнь нераскаявшегося Клааса заживо в огне, чтобы не спровоцировать восстание. Кстати, переводчики романа, не знавшие старинной процедуры, назвали гарроту заменой костра на «повешение».
Кстати, заметили, что сперва спрятавшиеся жители Дамме все-таки высказали протест. На их счастье, на дворе ламповый 1560, наместница Нидерландов Маргарита Пармская, а не Альба. Но очень скоро протестующих горожан будут просто уничтожать.
Прейскурант Иуды
Суд конфискует скромное достояние Клааса и выносит постановление о выплате вознаграждении доносчику — рыбнику Иосту. И здесь де Костер приводит абсолютно реальную, сухую тарифную сетку для стукачей тех лет: пятьдесят флоринов с первой сотни стоимости имущества и по 10 флоринов (ровно 10%) с каждой последующей.
Кстати, о тайных 700 золотых за печной вьюшкой инквизиция так и не узнала. И, ещё, утверждая приговор Клаасу, даже судьи выказывают глубокое презрение к доносчитку.
Итог
В детстве мне казалось, что Клааса сожгли ни за что. Но подлинная история романа — это трагедия о том, как в одной точке истории столкнулись два абсолютно убеждённых в своей правоте человека — Клаас и Титтельман. И здесь нет «плохой» и «хорошей» стороны - это трагедия эпохи. Протестанты, придя к власти в Нидерландах, проявят точно такую же фанатичную, зеркальную жестокость и непримиримость к католикам.
И Клаас погиб не как беззащитная жертва.
Его костёр стал осознанным выбором ранее колеблющегося человека, который из обывателя превратился в символ сопротивления.
Ну а нам остается только порадоваться, что такие ожесточенный споры остались в шестнадцатом веке.
Та самая книга на старофламандском.
