«Взойдя на высоту» Ду Фу: Мой опыт филологического комментария и поэтического переложения

В недавнем эссе я писал о том, почему китайские «люйши» — едва ли не самый жёсткий материал для русского перевода. Ну а как иначе? Сорок иероглифов, фиксированный тоновый рисунок и зеркальные параллелизмы, где каждое слово держит вес всей конструкции. При этом дословный подстрочник убивает стих, вольный же пересказ — убивает смысл.

В этом посте содержится моя попытка перевода люйши «Взойдя на высоту» Ду Фу. Если вам интересно, как выглядит попытка переводческого толкования китайской классики, то милости прошу!..

(P.S. Изначально я опубликовал этот текст как отдельное произведение, но модераторы попросили удалить. Для такого формата нужно разрешение автора (в случае классики — формальный статус переводчика). Поэтому выкладываю здесь, в своём блоге, где могу позволить себе быть чуть свободнее)

(P.P.S: это часть серии переводов: 

"Провожаю друга" Ли Бо;

"Весенний взгляд" Ду Фу;

"Осенний вечер в горах" Ван Вэй;

«Прощание на древней равнине» Бо Цзюйи)

Ду Фу (712–770)
Взойдя на высоту · 登高

Написано в 767 г. (эпоха правления Дай-цзуна) в Куйчжоу, куда поэт был заброшен скитаниями после подавления мятежа Ань Лушаня. Тяжело больной и полуголодный Ду Фу в одиночестве поднимается на городскую башню и смотрит на бескрайние воды Янцзы, осмысляя свою жизнь на фоне грандиозного и равнодушного пейзажа осени. «Восхождение на высоту» (Дэн гао) — жанровый концепт; в китайской традиции подъём на возвышенность всегда есть акт духовного томления, расширения взгляда и скорби о быстротекущем времени. Вместе с тем это ритуальное вознесение взгляда, попытка коммуникации с предками и духами — здесь оборачивающаяся гулкой пустотой: никто не отвечает, лишь ветер и гиббоны. Ду Фу доводит этот канон до метафизической кульминации, облекая его в редчайшую форму, названную «люйши с полным параллелизмом».

Оригинал:

風急天高猿嘯哀，
渚清沙白鳥飛回。
無邊落木蕭蕭下，
不盡長江滾滾來。
萬里悲秋常作客，
百年多病獨登臺。
艱難苦恨繁霜鬢，
潦倒新停濁酒杯。

Транскрипция (пиньинь):

Fēng jí tiān gāo yuán xiào āi,
Zhǔ qīng shā bái niǎo fēi huí.
Wú biān luò mù xiāo xiāo xià,
Bù jìn cháng jiāng gǔn gǔn lái.
Wàn lǐ bēi qiū cháng zuò kè,
Bǎi nián duō bìng dú dēng tái.
Jiān nán kǔ hèn fán shuāng bìn,
Liáo dǎo xīn tíng zhuó jiǔ bēi.

Развёрнутый филологический подстрочник

(с уточнениями и примечаниями):

1–2 строки

風 (fēng) — ветер.
急 (jí) — стремительный, резкий, свирепый.
天 (tiān) — небо.
高 (gāo) — высоко, высокое; здесь — бездонная, головокружительная глубина осеннего небесного свода.
猿 (yuán) — обезьяны (в поэтическом языке нередко используются конкретно «гиббоны», так как их крик — это устойчивый символ неизбывной тоски, «плача по утраченному»).
嘯 (xiào) — свистят, завывают, трубят; глагол долгого, протяжного звука.
哀 (āi) — горестный, скорбный звук.
渚 (zhǔ) — песчаная отмель, островок посреди реки.
清 (qīng) — прозрачна, чиста (вода).
沙 (shā) — песок.
白 (bái) — бел, светел, сияет белизной.
鳥 (niǎo) — птицы.
飛 (fēi) — летят, взлетают.
回 (huí) — кружатся, возвращаются, описывают круги.

• Ветер свиреп — небо высоко — [раздаётся] горестный вой гиббонов.
• Отмель прозрачна — песок бел — кружатся [в полёте] птицы.

В этой вводной паре строк, открывающей люйши, завязывается трагический аккорд. Иероглиф 哀 (горе) вынесен в самый конец первой строки и сразу семантически окрашивает всё стихотворение. Пейзаж строится как двойная перспектива: слух (ветер и нисходящий с неба плач) и зрение (взгляд падает на отмель и скользит по горизонтали). Вертикаль пронизана ветром, горизонталь же — водой; в эту грандиозную пустоту врывается нечеловеческий звук, а кружащие внизу птицы лишь подчёркивают высоту, на которой стоит поэт.

3–4 строки

無 (wú) — нет, отсутствие чего-либо.
邊 (biān) — край, граница, предел.
落木 (luòmù) — падающая листва, оголённые деревья (в отличие от 落葉, упавших листьев, здесь акцент на процессе, на обнажении ветвей).
蕭蕭 (xiāoxiāo) — шелест, шорох, шум падения; классический звукоподражательный редупликант, передающий сухой, стучащий звук и одновременно внутреннее оцепенение.
下 (xià) — падают вниз, опадают.
不 (bù) — не.
盡 (jìn) — исчерпываться, заканчиваться.
長江 (chángjiāng) — Длинная Река (Янцзы).
滾滾 (gǔngǔn) — бурля, катя волны; редупликация, передающая неостановимый бег воды, её клокотание и неотвратимость.
來 (lái) — приходит, накатывает, движется (на наблюдателя).

• Безбрежно — падающие леса, шурша и стуча, опадают.
• Бесконечно — Длинная Река, бурля и пенясь, прибывает.

Центральное образное и просодическое ядро люйши. Фраза построена на абсолютных антонимах и параллелизмах. Верх (листья падают вниз) и низ (река несётся вперёд); вертикаль умирания природы и горизонталь вечного движения воды. 

Здесь скрыта почти прямая отсылка к «Лунь Юй» (9.17): «Учитель, стоя над рекой, сказал: „Уходящее — как эти воды, не останавливается ни днём, ни ночью“». Но если конфуцианский мудрец созерцает время, стоя над рекой, то Ду Фу, взойдя на высоту, видит его сразу с двух сторон: сверху исчезает листва, снизу наступает река. Вместе с тем здесь проступает даосский мотив «потока сущего», который у Ду Фу лишён созерцательной утешительности — река не наставник, а равнодушная стихия. Сама Янцзы в этом месте не абстрактна, в Куйчжоу она входит в узкое горло Трёх ущелий (Санься), самого мощного и опасного участка реки, который Ду Фу, вполне возможно, видел ежедневно. Это добавляет стихотворению скрытый масштаб: «бескрайняя Янцзы» — не просто географическая реалия, а зримое присутствие грозной и равнодушной стихии, перед которой человек особенно остро чувствует свою беззащитность.

Пара же 蕭蕭 / 滾滾 — канонический пример ономатопеи в танском стихе, 蕭 фонетически звучит как выдох, печаль (蕭瑟), тогда как 滾 тяжело и гулко. Эти редупликации восходят к древнейшему слою китайской поэтики («Ши цзин» и «Чу цы»), где они уже несут густую эмоциональную нагрузку. 蕭蕭 — каноническая ономатопея ветра, знакомая по поэзии Цао Чжи; 滾滾 — глагольный повтор, создающий эффект неостановимого и почти заклинательного движения.

5–6 строки

萬里 (wàn lǐ) — десять тысяч ли (огромное расстояние); в поэтическом языке = «за тридевять земель», бесконечная даль.
悲秋 (bēi qiū) — печалиться об осени; горевать осенней грустью. Это отсылка к древней поэтической теме «Осеннего ветра» Сун Юя, зафиксировавшего осень как время предельной экзистенциальной тоски.
常 (cháng) — постоянно, вечно.
作客 (zuò kè) — быть гостем, скитальцем, чужаком.
百年 (bǎi nián) — сто лет; идиома, обозначающая полный срок человеческой жизни, а также «целый век» (в значении «Вся моя жизнь») Можно добавить, что 百年 — это также распространенная идиома для обозначения всей человеческой жизни в ее потенциальной полноте, которая здесь контрастирует с реальностью (多病). Контраст между тем, что должно было быть, и тем, что есть.
多病 (duō bìng) — множество болезней, отягощённость недугами (подразумевается: «сто лет, и все они полны болезней»).
獨 (dú) — одиноко, в одиночестве.
登 (dēng) — взбираться, восходить.
臺 (tái) — вышка, башня, возвышенная площадка.

• За десять тысяч ли [от дома], печалясь осенью, постоянно [пребываю] чужаком.
• [Прожив] сто лет, отягощённый болезнями, в одиночестве восхожу на башню.

Резкий сдвиг с космического пейзажа на личное высказывание. Пространство (тысячи ли) и время (осень, сто лет) — классическая пара, означающая «всюду и всегда», — здесь полностью опустошены: пространство оборачивается чужбиной, а время — сплошной болезнью. Вся грандиозность первых двух двустиший обрушивается на плечи одного-единственного больного старика. «Одиноко восхожу» — возвращение к заглавию, но теперь оно лишено всякой героики; это тяжкий и мучительный подъем.

7–8 строки

艱難 (jiānnán) — трудности, мытарства, лишения.
苦恨 (kǔ hèn) — горькая досада, мучительное сожаление. Наиболее уместно: непреходящее сожаление, горечь от невосполнимой утраты.
繁 (fán) — густо, обильно покрыли.
霜 (shuāng) — иней.
鬢 (bìn) — виски, волосы на висках.
潦倒 (liáodǎo) — дряхлый, разбитый, деклассированный, опустившийся.
新停 (xīn tíng) — только что отказался, недавно прекратил.
濁酒 (zhuó jiǔ) — мутное вино; дешёвое, непроцеженное, подразумевающее бедность и отсутствие излишеств.
杯 (bēi) — чарка, кубок.

• Трудности и горькая досада — [от них] инеем покрыло виски.
• [Я] опустившийся старик — и недавно [вовсе] отказался от чарки с мутным вином.

Финальный аккорд являет собой портрет гибели. «Иней на висках» — не просто седина, а метафора замерзания, остановки жизни, холода внешнего мира, проникшего внутрь тела. Далее идёт самый трагический слом во всей китайской лирике. Вино в поэзии — универсальный культурный код забвения и экстатического единения с Дао (*вспомним Тао Юаньмина или Ли Бо). Завершить люйши отказом от вина означает потерять последнюю иллюзорную опору. Биографически это двойной удар: тело (лёгочный недуг, малярия, предписания врачей) и социум (крайняя нищета, из-за которой недоступно даже дешёвое мутное вино) одновременно отнимают у поэта это утешение. В метапоэтическом смысле отказ от вина есть почти отказ от самого дара речи, ибо вино и стихи в китайской традиции неразлучны. Стихотворение обрывается на «безвыходной трезвости» посреди осени.

Акцент: «Взойдя на высоту» — редчайший образец полного параллельного люйши (quán duìzhàng lǜshī). Здесь параллельны не только средние, но и вводная, и заключительная пары строк. Ду Фу, можно сказать, подчиняет этой жёсткой симметрии и космос, и личную судьбу, создавая ощущение неумолимого порядка, в котором всё связано со всем.

Художественный эквиритмический перевод

(версия, уточнённая на основе филологического анализа):

Ветер пронзителен, в безднах небес — гиббона горестный вой.
Прозрачна отмель, белы пески — птицы кружат вдали.
Безбрежные кроны, шурша и стуча, опадают с высот,
Бескрайняя Янцзы, бурля и валы катя, подступает вплоть.
За тысячи ли от дома, в осенней тоске, я вечный чужак,
Прожив целый век, в болезнях — сегодня один всхожу на башню.
Невзгоды и горькая досада — инеем кроют виски,
Я дряхл и разбит, и ныне — даже от вина пришлось отказаться.

Развёрнутый поэтический комментарий к переводу:

Этот перевод продолжает стратегию, заданную в работе над «Весенним взглядом»: эквиритмия, пословная точность (насколько позволяет русский синтаксис) и сохранение семантических обертонов.

Формальная сложность «Восхождения на высоту» уникальна — помимо обычных параллелизмов, здесь все четыре пары строк параллельны и грамматически, и семантически. Русский стих перевода ориентирован на эту просодию, тут каждая строка увеличенного семисловного размера передана развёрнутой строкой с естественной тактовой паузой (цезурой), подчёркнутой тире или синтаксическим сдвигом. Отказ от концевой рифмы — сознательный: компенсацией служит внутренний ритм, аллитерации и опора на цезуру.

1. Звукопись. Редупликации 蕭蕭 (xiāoxiāo) и 滾滾 (gǔngǔn) переданы через деепричастные формы: «шурша и стуча» (звукоподражание сухому стуку, создающее аллитерацию на «ш» и «ст» — это звукоподражательное разворачивание слогов 蕭蕭) и «бурля и валы катя» (аллитерация на «л» и «в» передаёт накатывающую волну). Здесь сознательный отказ от простого прилагательного («шумный», «бурный»), так как в оригинале эти слова глагольны и протяжённы.

2. Пары «безбрежные — бескрайняя» (無邊 – 不盡) и «опадают — подступает» (下 – 來) воспроизводят физическое ощущение падения сверху вниз и напора снизу на зрителя. Предлог «вплоть» добавлен для того, чтобы подчеркнуть наступательный характер реки на наблюдателя (來).

3. Конструкция 常作客 переведена не как «часто бываю гостем», а «вечный чужак», чтобы избежать намёка на гостеприимство, которого нет. Для Ду Фу «гость» (客) — маркер бездомности и отторгнутости миром. «Сто лет» переведено фразеологизмом «прожив целый век» для удержания временной грандиозности. Сочетание 苦恨 передано как «горькая досада» (а не «горькая память»), чтобы сохранить активную, почти гневную горечь на судьбу, заложенную в оригинале. «Безбрежные кроны» — поэтическая метонимия, которая переносит внимание на верхний ярус леса, подчёркивая вертикаль падения и создавая более лёгкое, «устремлённое ввысь» звучание. Этот выбор сохраняет связь с 落木 через образ «оголённых деревьев» и одновременно работает на внутреннюю рифму с «высот», усиливая ощущение стремительно пустеющего пространства. Поэтическая метонимия осознанно жертвует буквальной полнотой ради обретения музыкальной и пространственной точности: безбрежность не исчезает, а перераспределяется в эпитет и динамику падения.

4. Эмфаза финала («Я дряхл и разбит, и ныне — даже от вина пришлось отказаться») содержит намеренное удлинение последней строки, чтобы передать синтаксическую тяжесть, бессилие и усталость. Оригинальное 潦倒新停濁酒杯 — это почти сломанный синтаксис, опрокидывающий музыку стиха в немоту. Оборот «и ныне — даже» призван передать трагическую обыденность события. Слово «мутный» снято, однако «опустившийся старик» уже вбирает в себя всю социальную деградацию, а глагол «пришлось» вкупе с «даже» передаёт вынужденность — двойной удар тела и обстоятельств. Исчезновение вещной детали переводит трагедию из бытового плана в интонационный, где трезвость предстаёт как абсолютная покинутость, а риск снизить финал до дегустационной конкретики устраняется.

Примечание: во второй строке, «птицы кружат вдали» (回 в 鳥飛回) можно перевести как «описывают круги» здесь, на этом берегу/отмели. Действительно, в контексте «свирепого ветра» (風急) логичнее видеть птиц, борющихся с ветром и кружащих на месте, а не свободно парящих где-то вдали. Это усиливает тему «скованности», противостоящей грандиозности стихий, и создает смысловой мостик к финальной «остановке» (新停濁酒杯) — и там, и там движение натыкается на непреодолимую преграду (ветер-болезнь-судьба). 

Вольная вариация на тему «Взойдя на высоту»

(самостоятельное стихотворение, наследующее образную систему, но не претендующее на филологический буквализм):

Ветер пронзает небесную высь — гиббоны вопят в тоске.
Птицы кружат над белым песком, река прозрачна у скал.
Падают, падают, шорохом полня мир, леса без конца и без края,
Катит и катит валы Янцзы — ничто не сдержит её накал…
Осенью горькой, за тысячи ли, вечным бродягой брожу,
Столетие целое прожил, в хворях — на башню один восхожу.
Горе и беды легли серебром, иней разъел виски,
Жалок и пьян я был — теперь и глотка вина не одолею.

Примечание к вариации:

Сознательно усилен мотив безостановочного, почти засасывающего движения (редупликации переданы через повтор «падают, падают», «катит и катит»). В финале строка «жалок и пьян я был» переосмысляет оригинал. Прежнее пьянство уже не утешение, а часть жалкого прошлого, теперь же и оно стало недоступным — что делает обрыв ещё более абсолютным. Иней, «разъевший виски», превращается в почти химически разъедающее вещество, подчёркивая физическое разрушение личности. Это смещение в экспрессию и надрыв, безусловно, отходит от стоического канона Ду Фу, но полностью оправдано жанром вольной вариации