Anna Bogodukhova

Целители! Что могут сделать целители? Целители нужны тем, кого ещё можно исцелить. Что могут они сделать с усиливающейся головной болью, когда кажется саму голову сжимают раскалёнными щипцами и в глазах темнеет от боли?

– Так и быть, – согласился Конрад, – только вас, господин наместник, я хоронить не собираюсь. Вы меня переживёте.

– Ну… может быть и переживу, если смысл будет, – Гануза усмехнулся

– Ты просила найти способ, я его нашёл! – продолжил Волак. Он был твёрд в своём мироощущении, и я ему даже завидовала. – Теперь мы не банкроты. Мы, конечно, далеки от понятия финансовой стабильности, но во всяком случае, мы можем продолжать делать то, что делали прежде. Мы можем помогать людям.

– Мёртвым, – автоматически поправила я. – У живых слишком много помощи вокруг.

-мне рассказывали, и рассказывали, прошу заметить, весьма разумные люди со строгой репутацией, что в Индии, в одном поселении, есть девочка, которая не говорит на людском языке, а только шипит.

– Что же в том удивительного? – хохотнул Осборн. – Жил бы я в Индии…

Одна ночь в году слегка открывает будущее.

Сказка о чудесах.

Как демон желанье профсоюза выполнял...

Грегор сам принимает бесценный свёрток из одеял, Уна упорствует, но он сильнее. Да и пора уже – ветер завывает, скоро грянет волчий час, и стемнеет. А в темноте провожать светлую душу – запрет, заплутает она, запутают её звёзды – это каждый знает.

– Держись, старик! – наместник силился улыбаться. Он навещал Конрада. И по делу навещал, сговариваясь о новых покойниках, которых следовало обрядить и подготовить, и так захаживал. Болезнь отступала от Алькалы.

Ты не знаешь, не знаешь пока,
Не ощущаешь яда туман,
Что приходит издалека…
Это он – Кукулькан.

– Мама, я же знаю дорогу! – но для Говинда всё иначе. Ему девять лет и он считает себя взрослым. Более того, он очень волнуется – впервые ему даётся настоящее поручение, поручение как взрослому! Неужели всё сорвётся?

Зубы сжимала Божена, крепилась – в сердце её и страх мешался с отчаянием, и было бы сказано слово крепкое, верное, но не от Иренки той же, что сама покоя в делах не знала и другим тосковать не давала, а от кого позначимее, может и отступила бы дева

Впрочем, сухопутных это не смутило, то ли они сами по себе равнодушные, то ли поняли чего о ней, а расспросами мучить не стали. Объяснили же коротко, что попала Алана в царствие Витольда, сына царя Гвидона, и здесь она дорогая гостья.

Йонуц раздражённо вздохнул. Ну вот опять! Наш край-наш край! Что за дикое упрямство? Эти люди всю жизнь верят в то, что мертвецы приходят из могил. И верили в это их предки. Но предкам извинительно, а людям нового времени нет.

– Конечно, – подтверждаю я. – А кто ещё? Иван Фёдорович Крузенштерн?
– Кто? – у людей нет чувства юмора после. Оно остаётся пережитком, который обычно отцепляется в первые же часы окоченения.
– Руководитель первой русской кругосветной экспедиции, – усмехаюсь, – но это уже неважно.

Утро коснулось оконца, пролезая осторожно, почти незаметно, ведь следовало же разобраться: с чего такая неприветливость и такое равнодушие? Скользнуло сероватой желтизной по шкафу, по столу, наконец, по руке молодой женщины, что прятала лицо в ладонях.

Жалеют Алану. А та молчит. Платье ей соткано изумрудно-синее, в цвет морской тишины, расшито мелкой белой жемчужной сеткой – в честь пены морской, памяти, что от предков идёт.
Идёт, плывет, а Алану оставит.

– Ешь, – посоветовал Азазель, заметив, что Вармо смотрит на него, не решаясь спросить. Это отвлекало от еды.
– Вам что, нравится эта еда? – Вармо был удивлён, – нам же… нам же не нужна пища.
– Не нужна, – согласился Азазель, – ни ты, ни я не помрём от голода, это верно. Но это невежливо – сидеть в кафе и не есть. И ещё… это просто вкусно.

Цепи. Холодные, тяжёлые. Они были давно на её руках и шее, правда проступили всей тяжестью лишь сейчас. Всё должно было так закончиться, и всё же – она не понимала за что так судьба обошлась с нею? Разве не была она всегда послушна и покорна? Разве не делала того, что умела лучше всего и того, что ей велели?

Крылья – живые, тяжёлые, чуть трепещущие… они полны жизни, они готовы понести весь вес его, готовы к движению и свободе.
Крылья?.. откуда же крыльям взяться?

– Живых? А чего их бояться?
Пришлось обернуться.
– Все беды живым от живых, разве нет?

Мария оглядывает меня с сомнением. Ей не нравится мой строгий чёрный наряд, не нравится моё спокойствие, не нравится отсутствие заискивания. Я ей сама не нравлюсь, потому что напоминаю о неудобствах её жизни, связанных с болезнями близкого человека и с тем, что одна роль скоро будет закончена.

Подумать страшно – вор!
И на ком наживается? На тех, кто умер. На тех, чьи тела сам же обмывал, красил, пудрил! А он-то, Конрад, считал, что вырастил себе смену! Какая там смена? Разочарование, дрянь, пошлость, воровство, погибель, святотатство!

– Оскорблял меня, – ответил доктор Грэхем, – говорил гадости о том, что я ничтожество и урод, много бранился.
– Может, вы кого-то просто плохо лечили? – надо было удержаться от этого смешка, но я не смогла.

– Мы знаем про ваши беды! – сразу объяснил Наместник, стукнув в дверь. Небольшая группа поддержки согласно загомонила.
Незнакомка отперла.
– Знаете? – поразилась она.

– К нам? – не поверил Дору.
– К вам, – подтвердил Абрахам, – не бойтесь, я знаю ваши тайны.
Заявление было смелым, и Дору даже на миг поверил Абрахаму, затем рассмеялся:
– Нет у нас тайн!

Нет, не будет тебе, Господарь,
Почести в веках и славы.
***
Имена… подбивают, но в тени,
Наступают, но не в крови.
Только и ждут моей смерти –
Имена, что не удивляют...
***
Хмарь кончается, сходит в смерть,
Но память живёт, день зная.
***
Сострадание – это не сила,
Когда бой со зверьём идёт.
***
Шум во мне возвещает
Всё то, что в века не уйдёт.
***
Всё на благо, всегда на него,
Для будущего, для земель.
Я не жалею никого,
Я не считаю потерь.