Михаил О.

Я никогда не считал себя завистливым. Завидовать деньгам, таланту, успеху — не моё. Ну, почти. Но сегодня в магазине я увидел двоих. Высокие, под два метра, с красивыми причёсками — не с салонной укладкой, а так, будто они родились с этим. Они шли между полками, и мир будто расступался. Не потому что они требовали, а просто потому что были. Я стоял с корзинкой, свои 185 см, своя модная стрижка, и вдруг почувствовал укол. Самый настоящий. Я завидовал их росту. Не успеху, не богатству — росту....

Я смотрю на людей и всё чаще задаюсь вопросом: когда мы успели так оскотиниться? Вроде бы всё те же лица, те же улыбки, те же «доброе утро» на лестничной клетке. Утром они ходят в церковь, мечеть, синагогу — молятся, ставят свечки, просят у неба любви и прощения. А днём, глянув в новости, кричат, что на чьи-то головы давно пора сбросить атомную бомбу. И ведь не шёпотом, не в подушку — громко, с уверенностью праведников. И попробуй скажи им хоть слово поперёк. В ответ — столько желчи, что...

Помните первое июня? Я тоже. Это было будто вчера. Я стоял на пороге лета и думал: «Впереди девяносто дней. Девяносто! Это же целая жизнь». Можно начать новую книгу, прочитать гору, уехать к морю, переосмыслить всё. Лето казалось бесконечным, как океан. А сегодня уже осень. Я даже не заметил, как это случилось. Просто моргнул — и нет ни июня, ни июля, ни августа. Только листья под ногами и холодный воздух. Девяносто дней пролетели как один. Как один-единственный день, в котором я, кажется...

Я стал нейросетью. Или просто устал. Знаете, что самое страшное в творческом кризисе? Не то, что он пришёл. А то, что он стал моим фоном. Обыденностью. Как утренний кофе или вечерняя лень. Я уже не бьюсь в истерике, не зову музу — я просто пожимаю плечами: «Ну да, опять тишина». Открываю документ — пусто. Закрываю. Открываю ленту — и не хочу читать. Ничего. Даже то, что раньше зажигало. Никакого любопытства, никакого голода. Только тупая, вязкая апатия, похожая на ту, что описывают...