Уран Чекан

Только вверх!

Только там, в бесконечной черной высоте, светлое пятно жизни…

Инстинкт точно указал направление, зевнёшь и тиски ледяной воды набьют легкие мгновенной смертью.

Ну давай ещё, ну ещё толчок…

Гребок левой…

Пришёл как-то Байгуш к Шигалею.

— Дай мне коня, — говорит Байгуш.

— Зачем тебе конь? — спрашивает Шигалей. — Земли у тебя нет-ува пахать, войска у тебя нет-ува воевать?!

— В Рязань иду, — отвечает. — Невесту сватать. Без коня придется калым платить, а на коне я — Орёл Степной. Знать.

Не было в Степном Законе подходящего уложения, чтобы выгнать обездоленного отпрыска знатного рода взашей, да и казны у Царевича Мещерского не завалялось, чтобы раздавать подарки без Выгоды…

…чертей сегодня — есть.

Три штуки падали зарегистрировано. Полыхнули рогатые порфировой аурой. Одного отрисовало жирной бордовой лентой прям в фокусе. Редкостный бес, передан приличным инфлюэнсерам на публичный гон.

По предварительным прикидкам, будут ещё. Сейчас перекусим и двинемся поглядеть торжественное открытие благоустроенных катакомб…

Кто подъезжает, геолоцируйте.

Партия очередного чердачного хлама прибыла в среду ближе к вечеру. Два десятка коробок из-под колумбийских бананов, обмотанные малярным скотчем, с лаконичной пометкой «Наследство Ш., Пенз. обл., без разбора». Как и бывает в подобных случаях, хлам сторговали за символическую сумму, не глядя, полагаясь исключительно на привычную финансовую арифметику, которую Саушкин, владелец небольшой букинистической лавки, вырабатывал десятилетиями. Ибо в его профессии риск был не просто стечением вероятностей, а необходимым условием существования.

— А давайте сыграем?!

Герман обернулся, а Марина прервалась на полуслове.

— В хоккей, — уточнил Ким. — Воронку долбить дня три, оборудование катать туда-сюда. А пока муть да дело — трафик по тоннелям, у нас тут целую ночь будет стадион простаивать, да и у полярников в ангаре не только щитки вратарские завалялись, но и ворота. Я видел.

— Ким, — сказала она осторожно, — у нас «Волчок».

— Не ложися на бочок, придёт старенький волчок… — неожиданно запел Ким. — И укусит за бочок… А вот ребята будут довольны. Мы тут уже неделю загораем, и я до сих пор не знаю, на кого можно положиться, кто кого страхует, кто в стрессе дрейфит. А в командном бою это видно сразу. Без тестов и прений.

Герман посмотрел на Марину. Потом на Кима. Потом на вешки, которые воткнули механики для предварительной разметки воронки.

— Один матч, — согласился Герман. — Три тайма по пятнадцать минут. Шедар против Ригеля. Кто проиграл — катит сегменты ротора в генераторный зал. Ручками…

Димка просидел за железной дверью двое суток, слушая звуки апокалипсиса и запах смерти, пока не закончилась стрельба и не стало совсем тихо.

В дверь поскреблись ближе к ночи. Это был Капрал, безродный пёс, известный половине гарнизона своей способностью ходить в ногу со строем. Капрал влетел в каптерку и сотрясаясь всем телом забился в угол.

Листья не падают.

Нарисованный трёхмерный гербарий висит над головой, каждый идеальный лист будто прибит к воздуху, вокруг тихо и противно, как внутри плохо сделанной голограммы — а потом листья начинают медленно кружиться и собираться в маленький лесной торнадо, и не просто вокруг неведомого центра, но вокруг Насти.

Она стоит в центре этой золотой карусели, сложив руки на груди, как складывают руки те, кто долго ждал, когда на них, наконец, обратят внимание.

Она почему-то смотрит на меня так, как я сам смотрю на кадр, который уже знаю, что он хорош, но ещё не понял, лучший ли он в серии.

— Звал? — спрашивает она тем же голосом, но в совршенно незнакомой интонации.

Как работает пространственно-временной портал в так называемую параллельную вселенную никто точно не знает. Из фантастической литературы нам известно, что переход бывает явным, заметным и резким. Попаданцы чаще всего умирают, тонут, взрываются, куда-нибудь падают или вскрывают какую-нибудь тайную дверь. Чтобы получить драматический эффект, сочинители накручивают на наукообразный концепт мистические или даже религиозные спецэффекты. Не припомню, чтобы литературное или киношное путешествие между мирами сопровождалось «ничем».

У лавки гробовщика, на опрокинутом ящике из-под гвоздей, сидел старый индеец, чьё пасконное имя давно уже никто не помнил, потому что в Биттер-Крике индейцев не запоминали по именам, а запоминали по выдающейся черте характера: этот сидел, курил трубку и безразлично смотрел. Он сидел тут каждое утро уже лет двадцать, пережив за это время три десятка перестрелок, четыре казни, и пять свадеб, каждая из которых закончивалась поножовщиной, и пожар, в котором сгорело всё, кроме самого индейца, который, по слухам, просто пересел на другой ящик.

Сказалось время, когда пообский пойменный люд стал подзабывать историю про удивительную болотную шишимору Куклю. По всё Лукоморье сказы и песни про воплощённую утопленницу звучали всё реже, а стариков, кто ещё помнил явление странного болотного духа - почти не осталось.
Редкие охотники и рыбари поминали Куклю добрым словом, то ли когда случалась удача, или кто спасался от верной гибели. Легенду почти забыли, но всяк заплутавший ясачный или тонущий в болотах острожник, в минуту отчаянья кликал Куклю. Кликал Куклю в беде и пермач верхотурьинский, и бийский маймалар, и чулымский шелькуп, и кому свезло выжить - горячо благодарили мятежный дух Лукоморья, а кто не сдюжил — никогда не расскажут. Ибо всяк туземный житель и кунгур оселый, бескрайнего края меж тайгой и тундрой, от камня Путоранского и до камня Уральского, знали наверняка, что звать Куклю по пустякам — сгинуть без памяти. Так уж заповедано.

Вторжение началось в последнюю пятницу августа, кажется, числа двадцать восьмого. Никто бы и не заметил неземного присутствия, если бы не накатившее на Алтайский Край совершенно ненужное ненастье с хлёсткими нелетними ливнями и шквалистым ветром, и это за считаные-то дни до уборочной...

Пачоли пришлось убить. Был он парнем совсем неплохим, но уж больно честным. Или трусливым, что мало отличало его от всех прочих неудачников, которые готовы отказаться от жирного куша в пользу мнимых моральных устоев и принципов. Пачоли угрожал сверхвыгодному предприятию и был убит. Конечно, ничего приятного в убийстве члена горной вахты не было, но цена вопроса исчислялась семизначной цифрой, и уж если Пачоли отказался жить с этой цифрой, то умереть — не отказался или не успел отказаться…

Конкурсная работа на конкурсе «33 слова» 2 сезон.

Стояла пасека в излучине прохладного ручья, на бесперспективном, с точки зрения боевой фортификации, холмике с тремя, чудом сохранившими часть листвы, вековыми дубами, окруженными гнущимися под палящим солнцем зарослями осоки. Между пашней с бурьяном и ковром осоки тянулся просёлок, который упирался в пасеку и тупик ручьевой излучины.

Полевые командиры с обеих сторон знали, что на хуторке живёт одинокая женщина, вдова пасечника, которого по странному стечению обстоятельств разорвал на бесформенное мясо, случайно залетевший с другого участка боевого соприкосновения, дрон.

Дружил Петя в эти моменты с Клавой не из привязанности, а из чистого прагматизма. Было у Клавы одно немаловажное достоинство — плохо подрезанные крылья. Ну кто будет специально разыскивать в крапиве курицу, покинвшую насест на заре, чтобы подрезать крылья? Так уж срослось, Клава была единственная во всём курятнике несушка, кто мог легко перемахнуть через штакетник. Петя, конечно, тоже достойно перелетал забор, но с разбегу…

Неделя высокой моды в Милане всегда напоминала Букеру начало учебного года. Как открытие сезона открытой воды у яхтсмена. Или как первый лёд у подлёдного рыболова. Время, когда всё начиналось заново.

Он любил это время. Каждый год снимал небольшое, ветхое, но весьма аутентичное шале на четыре спальни на восточном берегу Шензи, в деревеньке Граун — там, где из воды торчала затопленная колокольня, или башня, или каланча… Как это сооружение называли местные, Букер всегда забывал спросить.

И хотя шале было недорогим, он ежегодно собирал туда свой лучший и, несомненно, первоклассный квартет моделей

— Вентиря? — Маринка накрывала первый «райский» ужин на импровизированный  стол, собранный из перекатных камней и какой-то интерьерной панели командного модуля, в качестве столешницы.

— Вентиря. — невозмутимо реагировал «неестественный интеллект» в динамике бортового скафандра Маринки.

— И что мне теперь делать? Изучать примитивные рыбопромысловые технологии? — досадовала бортинженер Калинина. — А почему в аварийном комплекте нет удочки, крючков, гарпуна, в конце концов?

— В аварийном комплекте жилого модуля всё это есть.

— А в командном-то, почему нет?

— Для аварийного разделения модулей предусмотрен исключительно летальный протокол.

— Чего? — Маринка начала «закипать» — Кто этот бред проектировал? Зачем аварийный комплект в жилом модуле, если в нём выжить можно?!

ЧП случилось в начале баллистического спуска на поверхность весьма перспективной для колонизации экзопланеты, которую по образу и подобию самой известной в окрестном космосе системы двойной звезды временно назвали «Алькор-9». Атмосфера планеты по итогам предварительного зондирования казалась плотнее земной, что было хорошо с точки зрения атмосферного планирования и не очень — с точки зрения манёвра деорбитации.

Камера досталась отцу Мицу во время трагического финала Великой Восточнойазиатской войны. Молодым, совершенно зеленым лейтенантом, Хаято Юмихари попал на северный рубеж Квантунской армии. Япония готовилась к нападению Советского Союза, а сам Хаято принимал участие в возведении «бетонных гробов», специальных укрепрайонов на севере Манчжурии. Войну отец Мицу закончил окоченелым скелетом, полуживым, не способным себя обслуживать и реагировать на окружающих. Его кормили, поили, мыли, одевали, но мать Мицу, как ни старалась, так и не смогла вернуть «окоченелого» к нормальной человеческой жизни. В клинике рёёкё Хаято прожил ещё 50 лет, но из кататонического ступора так и не выходил.

Даже на высокотехнологичную «старуху» бывает статистическая «проруха»… Не повезло Ооррхиттора нарваться на хорошо замаскированный фрегат таможенного ордена. Пришлось принять жестокий бой вместо сбора трофеев и спешно отходить в ближайший варп-коридор. И всё бы ничего, но из коридора вышел ещё один таможенник и подарил экстренному маршруту невнятные пространственно-временные перспективы. Гравитационное возмущение, помноженное на травмированную таможенником  энергетическую установку, выкинуло каперский клиппер Ооррхиттора в дикое прошлое исходящего сектора варп-коридора.

Когда точно Илюша стал дурачком, никто не помнит. Молния ударила в старый карагач, расколола древний ствол на две неравные части, бо́льшая часть дерева ярко полыхнула и скрючилась, другая — сохранила связь с корнями и немного листвы. Говорят, Илья пережидал буйный июньский ливень под раскидистой кроной, когда полыхнуло, и парню чисто свезло не сгореть. Чудом…

У экстренного перевооружения дворовой ватаги самострельщиков была ещё одна немаловажная причина, в проулке между котельной и частным сектором завязалась скороспелая вишня. Кто разбирается в технологии воспроизводства плодовых, выполняющих роль поражающих элементов, не дадут соврать: ранний, совершенно зелёный плод городской бесхозной вишни — самый злой патрон майского самострельного боя.

Выглядел Борис безупречно, одевался с иголочки, всегда был по-спортивному подтянут, открыт в общении и в меру эрудирован. Редкая невеста упускала возможность привлечь внимание образцового  жениха, другие же, долго не размышляли — брали быка за рога и предлагали себя целиком. И все бы ничего…
Но был у Бориса Образцова один существенный недостаток — он пел во сне.

Дед Порфирий по-своему любил этот непредсказуемый июньский дождик. Улицы и скверы выгодно пустели от пешеходов, пешеедов и прочих пешелётов. Набережная становилась практически безлюдной, а всякие человекозависимые и автоматические механизмы удалялись или замирали. Порфирий вообще недолюбливал эту спешащую неизвестно куда, безмозглую синтетическую массу. Годы уже позволяли наслаждаться одиночеством, поэтому, как только оконный отлив, неравномерной дробью намекал, что пора на прогулку, Порфирий Демидыч оживал. Добывал из гардеробной сушилки любимый, на сегодняшний день, дождевик, выбирал из целой дюжины зонтов — более-менее подходящий к оттенку дождевика зонт-трость, и бодро выбегал на набережку. Насколько вообще мог бодриться 91-летний старик.

Давным-давно родИлись в племени Хунгират дюже красивыя девицы, — невозмутимо продолжала рассказ прабабка. — Слава о красоте ихней разбегалась по степи быстрее самой быстрой лани. И вот сподобились соседи боржигины — заключить подружный договор анда-куд с хунгиратами на обмен невестами и женихами. Другие соседи, меркиты, тоже хотели красивых девок в жёны, и приспичило им воровать невест друг у друга, а потом мстить за это. Дожили так, что стали воевать из-за энтой ерунды, — выдала преамбулу старуха и на полминуты зависла… — Однажды в плену у меркитов оказалась невеста будущего Царя-Чингисхана — Борте-хатун.

Никогда не пугай таракана!

— Стоять! — зашипел Феликс и замер в напряжённой позе.
Незнакомка совсем не испугалась угрожающего приказа, равнодушно остановилась, и повернув изящную головку, пронзила зарождающееся утро завораживающими огнями турмалиновых глаз. 
Время стало совершенно густым и перестало течь. Так, они стояли друг напротив друга в немой неподвижности, и неизвестно, сколько бы ещё длился этот морок, пока со стороны посёлка не послышался неизбывный клич петуха. Незнакомка незамедлительно покинула позицию ожидания и молча удалилась в направлении, откуда пришла.
— И не приходи сюда больше! — свистящим фальцетом сопроводил отход Незнакомки возбуждённый Феликс — Это моё урочище.

Девочки-практикантки прибухивали Амаретто и имели непреодолимое желание получить незаслуженные пятерки за практику. Мальчики-практиканты имели такое же непреодолимое желание залезть в трусы девочкам-практиканткам, ибо торжественное завершение практики планировалось продолжить на хате, где донжуаны притарили еще пару флаконов Амаретто

Лучик наивной надежды забрезжил, когда из под скомканного пакрафта появилась залитая кровью голова Митяя. Он аккуратно, и как будто хладнокровно, подтащил лодку на полив, заправил пробитый баллон в люльку первого номера, и аккуратно подтолкнул покалеченное плавсредство в направлении стремнины.
— Уходи, Максим! — не громко, но как гром среди ясного неба, прозвучал Димкин приказ.
— Митяй! — это вообще всё, что я мог прокричать в ответ, горло как будто стянуло стальными тисками.
— И даже не думай возвращаться! — убедительно махнул рукой, в которой блеснул холодным металлом охотничий нож. Махнул Митяй в направлении условного устья, а сам — развернулся, и отбивая ногой набегающий поток, бросился в направлении суводи, где безумный «хозяин тайги» полоскал в розовой пене, безжизненное тело Костика.

— А где Мазай запропал? — спросил Барин у Кучеряги и облегчил шарабан от своих телес.
— Так где уж, помер Мазай. Упокой, Господи… — сказал Кучеряга и дважды перекрестился.
— А зайцы мои где? — Барин с размаху вставил руки в боки, а глазом скосил на Барчука, дескать, если обещал — значит обещал.
— Так эта… — как-то чересчур неуверенно ответил Кучеряга. — Ах-ху-ультуриваются.