Про ловкость рук (плюс немного спойлеров и целая одна картинка)
Автор: Demi UrtchКогда кто-то говорит, что в «Имени» все слова выверены, что это тонкая и продуманная работа, мне очень приятно, но ещё – очень неловко. Потому что я-то знаю, как я писала «Имя», сколько я его писала и с чего оно начиналось, и знаю, что из всех штук, что у меня сейчас есть, эта – одна из наиболее «садоводческих». Вот у «Глаз», например, есть план к каждому тому, который я уже несколько раз перелопачивала по мере продвижения. К текущему тому есть ещё отдельно конспект, в котором расписано, какие конкретно задачи у каждой главы, какие надо осветить темы и через какие события это можно сделать. Я думаю, я даже могу проспойлерить немножко, чтоб показать, как это выглядит, тем более что «Глаза» мало кто читает, в любом случае.
«Перерешать заново» идет на отдельном листе, это не покажу.
Уровень продуманности можете заценить по количеству слов «какой-то», «что-то» и «как-то».
Если б кто-то назвал «Глаза» выверенными (хотя такое невозможно), я бы тоже очень смутилась, на самом деле. Но «Имя» – это вообще другая история.
Этот сюжет появился на основе сна, который, конечно, сильно отличался от того, что есть сейчас, но кое-какие ключевые точки сохранились. Я посчитала этот сон интересным, я пересказала его подруге, но я не хотела его писать. В тот момент я работала только над «Глазами», а не скакала между историями пьяной белкой, как сейчас.
– собственно, второй том «Глаз» (на шестой главе из предполагаемых тринадцати)
Краем глаза Фирмин замечает, как этт Арман молча качает головой. Смотреть на него прямо и подолгу Фирмин избегает, ведь это не доставляет радости. Как-то недавно он взглянул на этта Армана, сидя напротив, и обнаружил ужасное: одутловатое и при этом словно стёкшее книзу лицо, иссечённое морщинами, и впивающийся в шею чуть пожелтевший ворот, и щедро присыпавшую волосы седину, и наметившуюся залысину.
Этт Арман постарел.
Казалось бы: может случиться с каждым. Но Фирмин тогда почувствовал себя так, будто внезапно рухнули чары, навроде тех, что описаны в одной насквозь вымышленной книжонке – её обсуждали недавно в клубе её высочества. Этт Арман всегда казался Фирмину образцом почти аристократического благообразия. Но в один миг он обернулся именно тем, кем является: пожилым располневшим чиновником. Определённо, он не мог стать таким за мгновение. Но для Фирмина, пусть и живущего бок о бок всё это время, отчего-то это так. Как вышло, что он не заметил изменений? Как давно этт Арман стал таким?
– «Сына своего отца» (на четвёртой главе из предполагаемых десяти, третью не выложила, потому что ещё нет стишка)
Улицы становятся проще и обшарпанней. Мелькает меньше ярких вывесок, а те, что есть, какие-то… без размаха. Если раньше порой попадались магазины с крылечками, пышно украшенными шарами, цветами или другой ерундой, то тут как-то нет. Эти места, с похожими друг на друга жилыми домами, с редкими будками остановок в белых следах полусодранных объявлений и с невзрачными ларьками, напоминают старый разношенный ботинок. Вроде и удобный, и не разваливается на ноге пока, но похвастать особо нечем.
Останавливаются и вовсе в глухом неприглядном закоулке, куда с одной стороны выходят зады не то склада, не то производства, а с другой уныло торчит захламленная мусорная площадка.
– Не страшно тут машину бросать? – любопытствует Род, когда Дарий запирает дверь.
– Амулеты, – коротко говорит Лиор, будто это может что-то объяснить.
– Я тебе вчера про холодные не рассказывал же? В общем, им много всяких применений в быту, но вот эти – они… отпугивают, что ли. Людям от них… неуютно. Мало кто полезет в наши машины, короче. А речникам вроде как просто неинтересно – тепла нет, делать нечего.
– Это не гарантия, – хмыкает Лиор. – Про людей. Есть такие, кому по фану лезть туда, где стрёмно.
Он снова успел стать хмурым, словно той улыбки, что Род видел у магазина, и не было вообще.
– Ну тут уж ничто – не гарантия.
– ремастер Верёвок (закончила вторую главу из предполагаемых пятнадцати)
Нсита молчит.
– Извини. Тебя обидело, что я так сказал?
Она дёргает плечом.
– Нет. Покажи, как по канату ходишь. Я никогда-никогда не видела.
– Здесь канат очень низко привязан, ничего интересного. Вот в Аварише я шёл на высоте десяти человеческих ростов! Над площадью, и канат провисал – ты знаешь, что по ослабленному идти куда труднее? Он движется, словно… словно плыть на корабле по морю в шторм!
– Я никогда не была на море в шторм, – смеётся Нсита. – Я вообще не была на море.
– Я был и даже плавал, – признаётся Шай, почесав нос. – Но на корабль меня никогда не пускали.
– Тогда потом ещё расскажешь мне про море.
Шай, красуясь, ловко взбирается по столбу, хоть на мгновение кажется, что тот вкопан дурно и сейчас покачнётся, рухнет. В первые мгновения захватывает дух, а потом, напротив, приходит умиротворение.
Нсита звонко смеётся, подпрыгивает, будто тоже хочет оказаться в небе, и хлопает в ладоши. Шай улыбается ей, балансируя на одной ноге. Следуя наитию, лихо прокручивает в руках шест – и едва не роняет, и Нсита смеётся снова, и немного печёт щёки.
– какой-то, простигосподи, псевдокиберпанковый лыр про двух луддитов и двух фанатов прогресса, максимально анимешный и кринжовый (на второй главе)
Он прячет усмешку, якобы потирая нос.
Бронен ужасна. Колючая, как грёбаный кактус в подсобке парфюмерного. Рядом с кактусом растёт нечто нежно-цветущее, постоянно роняющее листья и лепестки. Потом их терхски трудно вытаскивать из щетины иголок. А ещё по грёбаному кактусу никогда не видно, много ему воды или мало. Есть ли у него корни. Он просто стоит, очень живой, зелёный и бодрый. А потом внезапно распадается на части, и выясняется, что он уже давным-давно сгнил изнутри. Это Ганори знает, потому что кактус в парфюмерном на его памяти уже не первый. И теперь Ганори даже честно не поливает его чаем. А ещё приволок плотные перчатки, чтоб собирать опавшие листья. Получается, немного привык иметь дело с кактусами.
– постап-приключалово про то, как стремный мужик и хтоня вывозят из разрушенного города девочку, только вышедшую из стазиса (на третьей главе)
Эла зажимает рот рукой, глядя, как плесень отчётливо шевелится в свете фонарика.
Нельзя шуметь. Дура, не просто так Гай её спрятал.
После его ухода какое-то время было тихо. Эле казалось, она будет меньше нервничать, если попытается вспомнить что-нибудь – и не думать, куда делся Гай. Но от этого только разболелась голова, а менее тревожно Эле не стало. Потом донесся грохот, будто что-то падало и билось. Какой-то звериный вой, кажется, с верхнего этажа, выстрел – Эла готова поспорить, это был именно такой звук. Кто-то, кажется, кричал человеческим голосом. А потом стало почти тихо, только что-то вроде как щёлкало вдалеке. Эла вжалась в стену в дальнем углу, в закутке за шкафом. И погасила фонарик. На фоне звуков снаружи темнота пустой каморки казалась вообще ни капельки не страшной. Эла даже успела порадоваться каким-то краешком себя, что Гай её запер. Потому что, наверное, чему-то, что там, в вестибюле, будет сложно открыть дверь. И потому что Эла может даже не думать пойти проверить, что с Гаем.
А потом что-то потрогало её за руку. Очень мохнато и при этом жгуче. Что-то, чего совершенно точно тут не было.
И Эла закричала, отпрыгнула и включила фонарик.
Казалось бы, что может быть страшного в плесени?
Тёмное волосатое пятно подползает ещё чуть ближе – по полу, по полкам стеллажа и полусгнившим коробкам. Всё вокруг постепенно становится этим пятном. И оно приближается к Эле.
– соавторский фансервисный проект с псевдокитайцами (перекинула мячик к соавтору и забыла, но, емнип, на третьей главе сейчас)
Богиня даровала императору много сыновей, настолько много, что, начав именование с благозвучного и вычурного «Цзюньфэн», отец в какой-то момент пришёл к односложным именам, которые бросал распорядителю походя, не отвлекаясь от государственных дел. Причём на Кзу, шестом из ныне живых сыновей, отец, по мнению Хонга, не старался особенно. Чанпу, третий сын, был птицей совсем другого полёта, почти что аистом на фоне воробьёв. В сегодняшнем отряде он был поставлен главным.
И, если с ним что-нибудь случится, Хонгу и Кзу, наверное, всё-таки не пожалеют снять головы. Или, по крайней мере, снова отправят добиваться отцовского расположения в славных битвах, как уже было с Хонгом, когда он – совершенно случайно – чуть не отравил одного из старших братьев.
Ещё раз представив, как горячая вода принимает Хонга в объятья, более нежные, чем чьи-либо ещё – хотя, сказать по правде, Хонгу не с чем было сравнивать, – он обречённо направил Грозного вниз.
Быть пятым принцем всё же далеко не так удобно, как хотя бы третьим.
– рассказ к этому же проекту (ух, ну где-то вначале, короче)
Он кое-что знал про Сигурда, даже если отец никогда не делился со Сверре своими делами. Только Оддвару объяснял потихоньку, передавал премудрости. Но Сверре умел подкрадываться и слушать. Ему нравилась мысль, что в любой момент его могут заметить – но не замечают.
Так вот, с Сигурдом отец работал с весны: помогал добыть для его бойцов снадобья, вводящие в священное безумие. Выпившие их не знали боли и разили с двукратной силой. Правда, не всегда отличали своих от чужих, и иногда боги забирали их прежде, чем воины приходили в себя. Травы не были теми, что использовали в храмах. Отцу привозил их надёжный друг из-за моря, с востока. Иногда в пути случались несчастья, и Сигурд злился в лишнем ожидании. Как-то раз слишком многим его людям не вернулся рассудок, и у отца стало на два пальца меньше. Что случилось в этот раз – Сверре не знал.
Но знал, что это Сигурд вырезал семью старого Элуфа в том месяце и что тела их отправились на погребальный костер неполными. Это было очень плохо: если тело сжечь не целиком, дух не уйдёт к богам, а останется искать потерянные свои части, да так и будет бродить вокруг, пока их не предадут огню. Потому те, кто терял руку или ногу в бою, старались сжечь её сразу, как была возможность. Сверре до сих пор помнил, как отец жёг в костре свои пальцы, которые Сигурд милостиво разрешил забрать. Воняло ужасно.
– страшилку про детей в чорном-чорном лесу (на второй главе, не считая пролога)
Кози ловит ладонью солнечный свет, пробившийся сквозь кроны и блуждающий от ветра, как живой. Руки у Кози бледные, кто увидит – сразу скажет: солнца не видала.
За спиной скрипит что-то, длинно, зло. Кози вздрагивает и шагает вперёд – ещё и ещё. Переходит на бег, запинается и падает в мягкий сырой ковёр листьев. Бездумно нагребает их, заталкивает в карманы перелатанной куртки не по размеру. Вскакивает, почти не чувствуя боли от расшибленной коленки, и снова бежит, ослеплённая невозможно яркими пятнами: жёлтыми, как цветы на кружке Юлая, рыжими, как огонь в его камине, красными, как кровь того мужчины, на которого Кози наткнулась почти у самого выхода из «другого» леса.
Сапоги велики, постоянно цепляют носами и норовят сползти, так что Кози едва не растягивается снова всего через несколько метров. Свои собственные сапожки Кози случайно утопила в вязкой жиже, когда обходила Таврисову гору. Добротные, красивые сапожки, как раз впору на её маленькую ногу. Юлай подарил. «Это тебе, – сказал, – куколка».
Куколка.
Дурища неловкая!
– бывший конкурсный рассказ про болота и праздничные традиции, который теперь, видимо, повесть (на второй главе)
Молодая жрица смотрела на Йерца с улыбкой и какой-то странной жалостливой нежностью. Жрицу звали Хамен. У неё были медовые волосы, медовые глаза и россыпь веснушек – явные знаки благоволения Йарсан. Она была красива, как солнце: на неё тоже трудно было смотреть прямо и хотелось отвернуться, а лицо горело. Одновременно Хамен выглядела знакомо, но Йерц не мог сообразить почему.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Оставайся в храме. Мы за тобой хорошенько присмотрим и при первом подозрении сожжём. Договорились?
Йерц чувствовал, что она смеётся над ним. Но если это хоть немного могло уберечь город от мора, Йерц готов был мириться, как мирился прежде со всем остальным.
Его напоили чем-то терпким и травяным и оставили в маленькой комнате с узкой тахтой. Йерц ожидал, что храмовые прислужники запрут его, но не услышал ничего, что хоть близко напомнило бы стук засова. Стеречь Йерца тоже никто не остался. Это было глупо, на его взгляд: бросать вот так вот посреди храма кого-то, кто уверял в своей связи с Мараай.
Очень быстро, впрочем, это стало безразлично, как и всё, что только могло Йерца волновать. С щепку он пребывал в блаженном состоянии: просто лежал и смотрел в потолок, и облупившаяся побелка на нём не приносила страданий, и пятно плесени в углу было даже в каком-то роде красивым, а кривой подоконник – необычным и только. Ничего не тревожило Йерца, и это было как-то поразительно хорошо.
Если вы хотите спросить, нормально ли мне писать сто разных сюжетов сразу и везде стоять на первых главах, то как бы вам сказать… нет, не нормально, но если у меня что-то одно не идёт, то я предпочитаю идти в другое, а не сидеть тупить, потому что движение в два абзаца лучше, чем отсутствие движения, все дела.
А тогда мне не хотелось отвлекаться на что-то от одного сюжета, даже если в этот сюжет ничего по факту не пишется. И изначально я отложила идею «Имени» в долгий ящик в лучшем случае, а вообще понадеялась, что про неё забуду, как про некоторые другие не прижившиеся концепты. Но я всё равно продолжила об этом думать, потому что даже на этапе сна были там кое-какие прикольные мне штуки, важное зёрнышко какое-то, наверное. Поэтому я решила, что либо напишу это быстро, чтоб перестать уже отвлекаться, либо вообще не напишу, потому что в тот момент не хотела второй долгострой.
И я написала быстро. Пять алок за четыре месяца, по-моему. Для меня это большая скорость. И, естественно, там не было каких-то эпических мозговых штурмов, я просто писала как писалось, под девизом «неважно, насколько оно неидеально, это его единственный шанс существовать». Там была первая и единственная попытка набросать план на старте, выглядел он так:
Да, Лейб – «мужик», а Есто – «Рури», потому что единственное имя, которое я вынесла из сна – это Рури. «Гангстерша» – это Сейга, «гангстер» – Герзе, «мать» – Мабья, еще там Рисна была где-то в «домашних». Как видите, изначально у Сейги был запланирован флешбек, а к Герзе ребята чуть ли не домой попадали, такие дела. Ну и подкатывающий Лейб – это отдельный мем, конечно.
Знала ли я, когда писала первую главу, что именно произошло с Рури или что там за открытие у Лейба? Да нихрена я не знала, я, как говорится, надела штаны и побежала, нащупывая ниточки по ходу дела и иногда притормаживая, чтоб решить, что именно я хочу.
У меня осталось немножко вырезанных кусков, когда я заходила не туда, понимала, что что-то не так, и решала вернуться на пару шагов назад. Большинство из них нет смысла показывать, они получались не в характере, как правило, но вот этот всё ещё забавный:
Не пойми на какой день приходит мелкая.
– Мабья разрешить. Сказать, я ей… надоедать, – небрежно замечает на удивленный взгляд. – Я учить меканский ты.
С ней заходит охранник и с равнодушным видом садится на край стола. Добавляет что-то на тайчанском.
– Ты хочешь, чтоб я учил тебя меканскому? – на всякий случай медленно переспрашивает Лейб.
– Учил меканскому, – повторяет мелкая, бодро кивая.
Да, я на каком-то этапе хотела, чтоб в шестой главе было взаимодействие Лейба с Рисной, которой было оооочень скучно, а потом бы Лейб украл у неё браслет. Но я вовремя поймала себя за руку и спросила: «Хэй, какой идиот вообще пустил бы Рисну к Лейбу?» И вместо того, чтобы «Рисна учить меканский Лейб», случился разговор с Есто за кулером.
Потом, когда дописала, я прошлась по тексту с редактурой, но она была по большей части косметическая – я редко серьезно переписываю тексты по завершению. Обычно «начисто» пишу, по порядку, поэтому и зависаю на каких-то сценах то и дело: когда не даётся какой-то эпизод, не могу дальше идти.
Что я хочу сказать: это было скорее потоком и спринтом, чем долгой кропотливой работой. И я это не к тому, что «фууу, я писала эту книгу левой пяткой правой ноги с закрытыми глазами, почему вы ее хвалите?» Мне очень приятно, что её хвалят. Мне нравится, какой она получилась, правда славная вещица, отличная от многого другого моего. Я знаю за ней косячки, конечно, но говорить о них не буду.
Но я чувствую себя в такие моменты фокусником, который точно знает, что это трюк, всего лишь ловкость рук, а зрители поверили, что перед ними настоящее волшебство. И вроде как в этом и задумка трюков, и классно, что получилось, а в то же время немного неловко, ведь я-то знаю.
P.S. Ну и раз уж я тут говорю про «Имя», то мне вот почему-то кажется, что я не показывала эту прошлогоднюю картинку от notsofunnygoat, а если и показывала, то не жалко второй раз показать:
Вот такого Есто мне подарили. Он очень символично висит где-то посредине между жарким днём Альх-Атахе и ночью в Красных горах. Сама я очень давно ничего по этой повестушке не рисовала, я сейчас в плане рисунков больше фиксирована на «Городе на реке». Но ещё в феврале обещала кое-где картинку с Сейгой – если нарисую, может, будет повод еще раз помянуть «Имя»)