Александр Романченко

Создано с помощью нейросети

Голова у меня как гараж у Гены. Места вроде много, а найти в нём ничего нельзя. Мне двадцать один. Я гопник с района, и я прямо сейчас не помню, зачем сюда пришёл. В семь лет была болезнь, и после неё память у меня — решето: имена не держу, даты не держу, пин-код от карты ношу на бумажке в кошельке. А потом на антресоли нашлась обувная коробка, которую бабка не открывала четырнадцать лет. Родительская. И в ней лежала тёплая гладкая железка, которую я, дурак, сжал в кулаке. Теперь у меня в голове живёт ехидная тётка. Она называет себя Психеей и качает мне не силу, а интеллект — и опыт даёт ровно за одно: за то, что кому-то другому стало легче. За гадость наказывает так, что отнимаются ноги. Родители у меня были учёные. Они эту штуку и сделали. А потом сгорели в запертой лаборатории — через три дня после того, как мама успела вынести коробку. Чтобы поумнеть, гопнику придётся стать человеком.

Создано с помощью нейросети

Мне шестьдесят четыре. В Улье я выгляжу на тридцать — ровно до тех пор, пока не начну работать. Я знахарь. Единственный на двести одиннадцать человек. Кладу руки — и тот, кого не довезли бы никуда, начинает жить. А потом сутки лежу стариком: одышка, спина, чужое лицо в зеркале. Каждое исцеление возвращает мне мой настоящий возраст. В последний раз вернулось не всё. У нас бывший санаторий, восемь человек на стене, живец из общей бочки и глава стаба, которая считает на деревянных счётах и вычёркивает из списка тех, за кого нечем платить. По цифрам она не ошиблась ещё ни разу. В этом всё и дело. А недавно ко мне привели человека, у которого не было ни раны, ни хвори. Он сох при полной фляге и умер у меня на руках, и вскрытие не показало ничего. В моём деле «ничего» — не ответ. Это диагноз тому, кто искал.

Машину строили не для того, чтобы она отвечала на вопросы. Машину строили, чтобы она не врала.

Одна строчка в конфиге: ядро может произнести только то, истинность чего умеет установить. Всё остальное — «уточните запрос».

На точный вопрос оно отвечает так, что становится неловко за все предыдущие поисковики. Беда в том, что точных вопросов почти никто не задаёт. Люди несут ему «кто прав?», «что было до Большого взрыва?», «за что мне это?» — и уходят ни с чем.

Семьдесят один процент сессий заканчивается отказом, пользователи машину ненавидят — и поверх неё ставят маленький вежливый слой, который умеет догадываться, что человек хотел услышать.

А ещё через год ведущий инженер Лена Кравец сядет за терминал в машинном зале и шесть часов будет писать один вопрос.

Я в деревне Светлое электрик. А также сантехник, печник, сварщик и ритуальный агент — я один умею заводить трактор.

В тот день небо моргнуло, как выключатель, телефон стал кирпичом, а поверх улицы повисли казённые буквы: «Проводится инвентаризация фонда». Семеро соседей после этой инвентаризации встали лицами к стенам — и не дышат. Днём стоят. Ночью, обещают буквы, стоять перестанут.

До заката шесть часов. Трансформатор сгорел ещё в среду, соляры — на полчаса, боезапас деревни — ружьё Петровича, патронов к нему один. Из плюсов: стаж двадцать семь лет, класс «Смотритель сетей» (уникальный) и Система, которая платит трудоднями и подозрительно быстро учится у меня разговаривать.

Задача на смену простая: чтобы к ночи на улице горел свет.