Anna Bogodukhova

На взгляд Конрада, это не было ценной информацией. Это было его работой. И работа начиналась с того, чтобы определить, что с жертвой не так: есть в ней злая сила, есть в ней болезнь или это просто попытка привлечь внимание?

– И когда отец наклонился за инструментами, я поднял голову и увидел, что через вентиляционную решетку на нас смотрит очень худой человек

– Вертикальная лужа! – Франческа находит сочетание, которое кажется ей оскорбительным. Карлини с трудом успевает скрыть лёгкую полуулыбку – до «вертикальной лужи» она уже громыхнула магией собственных слов по комнатёнке… ох, вот завтра будет веселое занятие, упокой, магия, тех, кто перепутает завтра хоть один ингредиент из приготовленных.

Блаженки! Две блаженки! Почему забывают слова предков? Их предки, в лес ступая, всегда старались одеться неприметнее – серое или коричневое, а на худой конец – зелёное. И знали, что желтому да красному в лес нельзя!

– Неправа, – буркнула ведьма, теряя интерес к Каталине. В самом деле, зачем ей девчонка, которая и самого простого заклинания, как оказалось, даже сотворить не может? – Но права, да. Просто говорить это тебе не хотелось. Так вот – самая главная проблема у ведьм, знаешь какая?
– Алкоголизм? – предположила я, даже сама не зная, шучу я или нет.
– Дура ты! – фыркнула Франческа, – это только недоучкам проблема.

– Ну…говорят, что на них напал какой-то очень плоский субъект. Как шкура. Малкольма сразу перемололо, а Ользену только ногу зажевало. Ну, ногу ещё непонятно – восстановим или нет, другие по разъездам или вообще зелёные. Вот и скажите мне, братья-сёстры, кого я послать должен?
– Начальство, – предложил Томаш насмешливо, – в твоём случае надо посылать начальство.

Остатки моего, ещё неосквернённого предательством моря, взметнулись, требуя её покарать. Но я не откликнулся на этот зов. У неё были причины меня ненавидеть. У неё были причины считать мой трон своим. Мы были оба дети Морского Царя – пена ему вечностью.

– Кха-а-ар! – затем рванула в небо, взбеленив вокруг себя крылами серое облако пыли. Девочка закашлялась. Птица её напугала. Или обругала. Кто этих птиц знает?

И когда люди поймут, что сама суть сухоцветов в доме привязывает призраков и теней? Поставьте уже искусственные или не удивляйтесь!

Кровавое солнце – вот беды,
Что обещаны были за грех...
***
Я слабость твою скрываю,
Всё беру на себя без опаски.
***
Ты мятежник готовый, хоть нет мятежа,
Ты не боишься ни упрёков, ни взгляда.
***
Так зародились жизнь и смерть,
Пустыня и море, пропасть и твердь,
Так Боги пришли и люди,
Среди них преступники и судьи…
***
"Мы запомним, мы не забудем" - мы?
Кто эти "мы" и почему не я?
Чья воля? чьи решают умы
Всё обо мне, но в обход меня?
***
Покинь меня, Изида, покинь, сестра,
На мне гниющий смрад Дуата...

– Откуда…– шипит Сигер, и глаза его, чужие, отравленные совсем не нашей магией, сверкают опасно и страшно.
Откуда-откуда! От ершового супа! Сигер, ты идиот, если у тебя есть ещё какие-то сомнения.
Сигер и сам чует настрой. Он знает, что должен встать на защиту своих родных волн, но бесится: как же это некстати, как же это невовремя!
Ну? Сигер?
Он смотрит на меня, а я мрачна. Что он хочет прочесть в моём взгляде? Покаяние? Сигер, я пошла на то, чтобы одну из сокровищниц моего Царства разграбили, неужели ты думаешь, что я покаюсь?

– Вы могли бы рассказать мне. Знаете, словами… – я усмехаюсь. Горечь выпитого поднимается во мне, делает безрассудной.
– А ещё я мог бы сброситься со скалы, но не сделал этого! Магрит, ну в самом деле – ты бы мне поверила?
Ага, догнала бы и ещё три раза поверила.

– Да, ты прав, – Агата спохватилась, – короче, задача простая – поймать упыря, но не убить, а доставить в Город живьём. Э, то есть, не мёртвым. Тьфу. То есть, не до конца мёртвым.
– Мы поняли, – заверил Себастьян.

А что он хотел? Уведомления, что у него в шкафу сборная по баскетболу по ночам тренируется? Призраки, они, граждане, явление такое – постоянно-непостоянное. Они постоянно есть, но не постоянно в силе. Я, пожалуй, не знаю ни одного дома, где не было бы даже тени от ушедшей души.

– Я смотрю не на тебя, – Хэйди смеётся, ей весело, ей всегда весело, но эта веселье особенное – в нём нет ничего, кроме связанной в плотный непрожёвываемый узел тоски, усталости, привычного одиночества…
Аманда вздрагивает. Она ещё не понимает, но это ничего – Хэйди весело, и она хочет, чтобы Аманде тоже стало весело.
– Я смотрю тебе за спину, – объясняет Хэйди и указывает пальцем на меня.

По мнению Томаша, никто из составителей краткого пособия никогда не был в полевых условиях, иначе не писал бы заведомой ерунды и не предлагал бы тащиться на бой с оборотнем с рукомойником или платьем.

– Можно убрать эту гадость? – я ткнула в зеркало.
– Сама ты гадость! – тотчас отреагировало зеркало.

– Сколько князей пережил каждый из вас? – долго готовился этот вопрос.
Сначала было желание спросить так: «сколько князей, считая моего отца, пережил каждый из вас?» – но эта формулировка была слишком мрачной и должна была сразу сгустить духоту зала до отчаянной точки и дать понять, что всё кончено.

Когда она пришла устраиваться в это серое, совершенно неприметное здание, скрытое за невзрачной вывеской «Мир подушек», она была точно такой же как сейчас. разве что более радостной.
Нет, мир подушек тут и правда был. Разные по мягкости и объёму, они образцами покоились на прилавках, но больше прозябали картинками в каталоге. Всё это было на деле фасадом, за которым скрывалось совсем не желание какого-то доброго человека принести гражданам спокойный сон.

С трудом сохраняя серьёзный вид, троица подступила к ящику и тупо уставилась на него. Что делать они не представляли.

– А вот в прошлом году пан помер, – уже вовсю рассказывали им в перерыве между стуком деревянных ложек о миску, да вздохов от мёда, – пан Оршоевжич! При жизни тихой был, а в посмертии…
Напряглись инспектора.
– Ну? – спросил Томаш нарочито смешливо, мол, ври-ври, человечек. – Неужто буйным стал?

Я принимаю белый яд малыми дозами. Боюсь отравления. Для Сигера я угроза. Я знаю это, а он понимает, что я знаю. Успокоится народ, и меня не станет, Сигер позаботится.
Я бы позаботилась.

– Пара поколений и мы снова расцветём! – уверяли с синевы экранов всёзнающие и всёведающие политики.
– Лет двадцать! – махали руками критики всего и вся.
– Никогда! – спорили то слабеющие, то набирающие силу в опасные смутные годы служители последней веры.

Он издевался тогда, и я перенимала это. А сейчас что? почему всё изменилось? он стал шефом, а я старшим специалистом и мне нельзя теперь ехидничать и хамить? Почему? Как с людьми всё непонятно и сложно.
С живыми людьми.

У меня, вон, метла стоит. Я даже серебряной краской её прутья покрыла. А то людям втемяшили, что у ведьмы должна быть метла. А ею по дому мести неудобно.
А ещё, если входишь при клиенте в комнату, надо бросить на неё выразительный взгляд, чтоб клиент уж точно заметил.

Они застыли между миром мёртвых и живых. Они научились следовать своим законам. Осталось до конца отринуть человечность и стать чем-то по-настоящему бессмертным.

– Эйша, за что же ты меня так не любишь? – оставалось только вздохнуть, возмутиться и попытаться потянуть время.
Эйша – как всегда строгая, собранная, безукоризненная, взглянула на меня с тоской:
– Я тебя очень люблю, но что толку? Не я же тебя вызываю.
– Ну хоть кофе я выпить успею? – надежда во мне тлела.

– Тебе жаль? – спросила она.
– Регара, Лепена и Сколера?
– Нет, одеяло, – ответ был неожиданным. Но Мальт спохватился – он не имел права жалеть о них, они ему были никем, и Арахна показала, что его фальшивая жалость, его лицемерное сострадание ей тут не нужны. Это она будет молить Девятерых о них, и она будет помнить их.
Живыми помнить. Мёртвых Арахна никогда не помнила.

– Вы любите людей? – неожиданно спросил он, когда молчание стало неприличным.
– Что, простите?
– Людей, – повторил он, словно это было самое непонятное в его вопросе. – Ричард говорил и вы подтверждаете, что у вас было агентство. Вы ведь работали с людьми, помогали им?

Франческа выразительно закатила глаза, показывая, как утомил её этот бренный мир, легко встала из-за стола, но направилась не к дверям, а к окну.
– Вы что делаете? – возмутилась я. чашка уже слетела со стола при моём неловком подъеме, плеснула по мне чаем, а по полу осколками.
– Убегаю с работы, – ответила Франческа, уже оказавшись на подоконнике, и…шагнула в пустоту.