Мирон Мирный

Голод у меня боится мало кого. А тут он поджался первым – раньше, чем человек без имени открыл рот. Я сам, дописав сцену, минуту сидел и не дышал. Стая умолкла под ним. Даже Голод, что боится так мало, поджался маленьким на самом моём дне, как поджимается старый зверь рядом с тем, что охотится дольше его. Голос сошёл в тихую яму. Сухой. Неспешный. Первые слова, что я от него услышал. – Приведите ко мне ворона, – сказал человек без имени. – Хочу взглянуть, что они привезли домой, прежде чем...

Тут нет ни поцелуя, ни слов про любовь. Только её ладонь там, где живёт Хор, и он держит чудовище смирным – потому что это всё, что он может ей сегодня отдать. По мне, так нежнее любого признания. Положила ладонь плашмя мне на грудь, на то место, где живёт Хор, как кладут ладонь на дверь, чтобы почувствовать, горит ли ещё огонь по ту сторону. Проверяя на ощупь, что человек в дверях этим вечером – тот, кого она решила оставить. Голод потянулся к живому теплу её руки так, как тянется только к...

Мой Голод жрёт не силу. Он жрёт чужое детство и делает это почти нежно. Вот эта строчка про «хорошую чашу» – самое мерзкое и самое любимое, что я написал в третьем томе. Осколок пришёл с ней. Они всегда приходят. Вспышка чужой мелкой жизни: золочёные детские, холодный одобрительный кивок отца и точный ужас мальчика, которому сказали, что он совершенен, и который знает где-то под золотом, что нет. Новейший голос в Хоре, испуганный и гордый, присоединился к остальным. Моё, – вздохнул Голод,...

Люблю страх, который приходит не с грохотом, а вот так – тихо, под полом, у самой границы слуха. Эту главу я писал ночью и сам пару раз оборачивался на собственную свечу. Он был не громкий. В этом и беда. Громкий звук можно назвать и забыть. Этот жил у самого края слуха, как сквозняк живёт в старом доме. Ты не слышишь сквозняк – ты видишь, как клонится свеча. Три ночи свеча во мне клонилась. Спуститесь в псарню вместе с ним → https://author.today/work/607857

Пока герой воюет за свой город, на севере небо тихо лопается на ладонь. Что-то старое, терпеливое и очень голодное пробует мир на вкус – и мир ему нравится. Второй том кончается там, где у настоящей угрозы всё время мира впереди. Далеко на севере, там, где кончаются почтовые тракты и земля сходит в пустые холодные украины, которые карты всё ещё зовут Рубежом, хотя ни один живой человек не стоял там в дозоре, небо треснуло. Трещина была малая. В ладонь шириной, не того цвета, высоко, на...

Весь том герой брал. Здесь он впервые отдаёт – и это ломает всё, что он о себе знал, включая зверя внутри. Отдавать оказалось тяжелее, чем красть. И цену за это он поймёт ещё не скоро. Я не взял. Я отдал. Я дотянулся вниз, мимо хора, в подвал меня, где свора держит свой склад, в месяц краденого тепла, цеженного по нити с деревенских парней и с купеческих сынков с огнём в руках, во всё это терпеливое воровство, во всю эту прибывающую силу, что я копил себе на собственную спину, – и я...

Рада приходит без приветствия и сразу задаёт вопрос, на который у меня нет безопасного ответа. Опаснее тех, кто хочет тебя убить, только те, кто хочет тебя понять. Эту я не смогу ни напугать, ни обмануть, и в этом вся беда. – Тебя записали малым, – сказала она. Без приветствия. Голос низкий, ровный, привыкший, что его слушают. – Я смотрела. Поздний, слабый Хлад. Дрожащая рука. Шип, что умер. – Она склонила голову на волос, изучая меня. – И всё же ты подошёл к тому столу так, как подходят к...

Просыпаться от будильника – скучно. Мой герой просыпается от того, что внутри него ругаются те, кого он съел. Хор в голове растёт, и однажды он запоёт громче хозяина. Я проснулся от того, что во мне спорили четверо мёртвых. Не от холода, хотя в подклети было холодно, и не от света – света тут не водилось, только серая муть из отдушины под потолком, в которую с улицы цедился рассвет вместе с запахом палой листвы и угольной гари. Я проснулся от спора. Внутри. Второй том открывается так –...

Они сожгли целый род и не доглядели одну искру. Этой строкой заканчивается первый том, и с неё, по-хорошему, всё только начинается. Месть, которая идёт к ним сама, по одному человеку за раз. – Я – то, что они жгут заживо, – сказал я тихо, глядя в огонь, и впервые эти слова прозвучали не приговором, а обещанием. Им, не мне. – Они развели костёр на весь мой род. И не доглядели, что одну искру унесло ветром. – Я смотрел, как пляшет пламя в старом горне. – Из этой искры будет пожар, господа. Я...

Мирослава умнее всех в этом дворце и одна это знает. Она разглядела во мне чудовище раньше, чем я успел спрятаться, – и всё равно протянула руку. Любовь тут не про розы. Тут про то, кому доверишь спину. – Знаешь, что в тебе страшнее всего, Вороной? – сказала она наконец. – Не то, что ты опасен. К опасным я привыкла, я среди них выросла, тут все опасные, только в бархате и с хорошими манерами. Страшно то, что ты единственный, кто говорит мне правду в лицо. Даже когда правда в том, что я нужна...

Я долго думал, как показать, каково это – забирать чужой дар. Получилось телесно, на грани постыдного. Голод не злодей и не благо. Он просто всегда хочет ещё, и он внутри тебя. Я ждал чего угодно – но не того, насколько это окажется… телесно. Через ладонь, через точку, где моя кожа прижалась к его жирному запястью, в меня хлынуло тепло. Не кровь – сила. Та самая искра, которую он копил в себе и пускал на чужие рёбра. Она потекла из него в меня, как течёт вода из пробитой бочки, – сначала...

Первые три строки книги – и сразу слышно, кто говорит. Профессионал, которого убивают по его же лекалам, ставит убийце оценку. А потом просыпается уже в чужом теле, в чужом веке, с голодом на дне черепа. Меня убивали грамотно, и это почти льстило. Жора Сухой не суетился. Вышел из тени моего же гаража, поднял мой же ствол и сделал всё, как я когда-то его учил. Два в грудь. Шаг ближе. Контроль в голову. Чисто. Поставил бы ему «отлично», да было уже нечем. Начни с первой страницы, дальше не...

Двенадцать лет без осечек. Тихий кодекс. И пуля от своих – в темноте за гаражом. Он должен был кончиться там. Вместо этого открыл глаза в избитом теле восемнадцатилетнего пустыша – последнего наследника сожжённого боярского рода, мальчишки, чей Дар так и не проснулся. Того, кого убийцы оставили живым, чтобы показать: они могут позволить себе милость. Но Дар проснулся. Просто не из тех, что объявляют о себе. Это Голод – и он растёт, пожирая Одарённых. Убей того, чья сила горит огнём, – и...