Шринкфляция катарсиса

Полгода назад я писал несколько философских постов «куда скатилась боевая фантастика».

Превозмогание vs. быстрый дофамин

О попаданцах-архимагах в школотрона

Зачем в мир приходит система или почему попаданец — простой парень

Где-то там мне посоветовали цикл Михаила Игнатова «Путь» и вообще сянься как трендовый жанр современного фэнтези, якобы удовлетворяющий мой запрос. Теперь я дочитал первую книгу и готов поделиться новыми мыслями о ненастоящих ёлочных игрушках. Но начну издалека, благо в голову пришёл хороший и более понятный человеку с улицы пример, который хорошо раскрывает суть проблемы.

Лирическое отступление

Джордж Лукас, «Звёздные войны». Смотрел каждый. Из трилогии в трилогию повторяется один мотив. ГГ, становящийся на путь вознесения к Небу, впервые в своей карьере сталкивается с профессиональным воином. Но детали происходящего — печальный срез эпохи.

1) Оригинальная трилогия. Люк чему-то учится, но впервые встречается с настоящим воином (Вейдером), остаётся без руки и еле уносит ноги. Потому что опыт и алкоголь бьют молодость и задор. Каким бы избранным ты ни был, реальность жестока. Когда поверишь, что непобедим, — судьба своё возьмёт.

Да, руку меняют протезом и дальше по сюжету герой продолжает махать светошашкой. Но это ведь ещё и психическая травма, на чём делается акцент весь оставшийся фильм. Люк был уверен в своём праведном стремлении сокрушить зло и достаточности силы. Но мало того, что силы не хватило: в роли зла оказался его отец, убивать которого вообще-то не хочется. В следующем эпизоде Люк носит траур и демонстрирует взгляд на тысячу миль. За кадром он явно практиковался с мечом, чтобы взять реванш, но главное не это. Главное, что на словах Палыча «а теперь убей его» — отказывается. И побеждает именно этим, иначе просто заменил бы Вейдера в роли дракона. Память о потере изменила Люка, создала сюжет «добро побеждает зло», а не «я-сья нагибает плохишей». Это рост над собой, а не месть.

Когда люди, обсуждая литературу, говорят «есть только одна история, мономиф по Кэмпбэллу, а мы только его пересказываем», они не понимают сути мономифа, которая как бы вот, перед вами. Пересказывающие давно выплеснули с водой ребёнка. Суть пути героя — в экзистенциальном надломе и трансформации через символическую смерть. Все слова важны, пример идеален, и на нём видно, что в современной литературе такого наоборот практически нет. В тренде совсем другие истории.

2) Трилогия приквелов. Энакин много чему учится, но встречается с настоящим воином (граф Дуку), остаётся без руки и выживает только благодаря вмешательству Йоды. Потому что опыт и алкоголь бьют молодость и задор.

Только вот герою нового времени неудача не помогает ничего понять. Вместо смирения гордыня лишь распаляется. В следующем эпизоде он ОТОМСТИТ. Сцена практически буквально цитирует финал арки Люк-Вейдер, вплоть до слов Палыча «а теперь убей его». Кстати, оцените противопоставление названий «Возвращение джедая» — «Месть ситхов». Кем там Энакина делает месть? Тем, кем Люка не сделали смирение и осознание своих ошибок. ЧСХ, если классическая трилогия позиционировала глобальное противостояние как «хорошие против плохих», приквелы практически открыто показывают его как борьбу нанайских мальчиков в интересах кукловода в сторонке. Это понятно зрителю, но Энакин так ничего и не понял.

В следующий конфликт, связанный с пророчеством о смерти любимой, Энакин входит без мудрости потерь, пытается решить его через обретение ещё большей силы, без колебаний платит цену могущества… и попадает в ловушку, ибо любимая не хочет жить такой ценой. Идея дополнительно подсвечивается финалом дуэли с Кеноби. «Ты недооцениваешь мою мощь» — нет, Эни, это ты себя переоцениваешь. Не усвоил урок при замене руки на протез — теперь у тебя будет больше протезов. Поймёшь всё через двадцать лет, на примере сына.

В контексте следующего примера это звучит как предупреждение человечеству, которое мы не услышали.

3) В новой трилогии аналогичный троп — Рэй встречается с настоящим воином (Кайло) — разыгран вообще иначе. Во-первых, сцена происходит в первом фильме, а не втором. Сдавать экзамен на рефлексы уровня «крутой пилот» (оценка «отлично» ставится за взорванную станцию), чтобы вообще получить допуск к поединкам на светошашках — не надо. Во-вторых, опыт и алкоголь… идут на хрен перед светлым ликом абсолютного победителя по жизни. Это Рэй оставляет опытному воину шрам.

Предупреждение сбылось. Прости, Лукас, мы всё прое... Внешние атрибуты мономифа вроде призыва и порога сохраняются, но больше нет экзистенциального тупика, который нужно преодолеть для взросления. Нет этапа ученичества и потерь, на котором испытания ломают твои старые представления о себе, чтобы выковать нового тебя — взрослее и сильнее. Вместо трансформации героя мы видим, что подход Энакина из примера (2) спокойно работает всю дорогу, потому что услужливый автор выкатывает из кустов все потребные рояли и никогда не поставит перед тобой стенку, которую нельзя пробить головой с разбега.

Почему мы иронично называем Рэй и подобных ей героинь «сильными-независимыми», имея в виду крайнее неуважение? Да вот чувствуем нутром, что победы сьюх им не принадлежат. Потому что хотя в мире произведения у сьюх нет папочки, который пришёл и всё за них порешал, в истории как таковой он есть — это автор. Бог своего мира, прогибающий его любым желаемым образом. С таким папочкой для сьюхи конечно же нет и не может быть никакого достойного вызова.

Отзыв на «Нулевой круг»

Я не сказал ни слова про сянься, и всё-таки сказал достаточно, чтобы описать проблему, с которой столкнулся при чтении Игнатова. Вроде бы всё на месте. Протагонист качается втайне от унижающих его сверстников, чтобы отомстить за подло убитого отца. Я как читатель сопереживаю ему и втягиваюсь. Но всё разбивается об две слитые сцены.

Примо — Леград много чему учится, но впервые встречается с настоящим воином… ровно по схеме Рэй. Автор сам виноват, что организовал встречу в ситуации, когда нет права на ошибку. Небольшие модификации вводных могли бы его обеспечить. В итоге мы видим неплохо описанный бой на копьях, но по смысловому содержанию примерно соответствующий седьмому эпизоду «Звёздных войн».

Секундо — автор видимо понял, что не дожал, и в следующей главе делает заявку на просто прекрасную кульминацию. Огородик, куда герой заманивал магических зверей, чтобы охотиться, посетил настоящий Монстр, которого теперь Леград должен победить, чтобы спасти свою мать, застрявшую в кладовой. В ходе боя оказывается, что опыт и пять центнеров живого веса бьют молодость и задор. Герой получает раны, оставляет в жопе Монстра любимый кинжал, ценой этого мать проскакивает мимо и люди уносят ноги через узкие тоннели. Но теперь они потеряли все свои накопления, на которые непобедимое чудище село жирной жопой. Причём необратимо: капитал был в волшебных травах, которые Монстр уплетает за обе щеки. Круто, блин, круто!

Yes, but… в следующей главе герой просто возвращается и рвёт монстру жопу под мысли о своей крутизне. Не каким-то хитрым манёвром. Не командной работой с мамой. Не героическим самопожертвованием мамы, как это обычно бывало у классиков. Даже не в формате «чтобы убить монстра, мне нужно добыть оружие получше, а его я могу только украсть, а воровство раскрылось и надо бежать из деревни, не отомстив убийцам отца». Просто очень долго повторяешь «сила течёт во мне и я един с силой». И всё получится.

Буквально арка Энакина и Дуку из трилогии приквелов, но что-то мне подсказывает, что по итогу герой будет счастлив.

Насколько я понял, это типичные тропы жанра уся, и в этом его блеск и нищета. Внешние атрибуты эпоса сохраняются: герой точно так же идет против Небес, богов, судьбы и чудовищ, прыгая выше головы. Но в росте героя нет осознания своих ограничений и ошибок, которые приходится преодолевать. Есть только гарантия успешного успеха в математически справедливом мире для любого, кто будет следовать книжке джина Соломира «Капитолий любой ценой» простите это из другой оперы. Но что тогда невозможного в стоящем перед героем вызове?

Герой точно так же страдает, как физически, так и социально, но… Да, над Леградом всю дорогу издевались другие деревенские дети, но это приводило только к временному ущербу, за который при финальной раздаче слонов даже мстить особо не хотелось. Потерь нет, а значит нет и необходимости брать ответственность за выбор. Какой сюжетный смысл в страданиях, не оставляющих шрамов? Чистая слезогонка.

Итак

Если это развитие смыслов китайской литературы, получается, Восток сошёлся с Западом.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Свои старые мысли из тех постов я бы теперь развил так.

Бывает литература для осмысления мира, в котором есть страдания, несправедливость и необратимость, и даже если боги на твоей стороне, это гарантирует не удачу, а Великую Судьбу, в чём есть и минусы(С). Когда ты влезаешь в шкуру героя, преодолевающего кризис, удовлетворение от чтения создаётся катарсисом в финале. Ты сопереживал паровозику, который смог.

А бывает литература для комфортного вечера с кофе и пледом. Когда ты влезаешь в шкуру героя, у которого сбывается глупая детская мечта «сделать всё самому, но так, чтобы у меня точно получилось и мне за это ничего не было». Удовольствие от чтения создаётся самим чтением. Финал тебе не нужен, ведь в нём с героем придётся прощаться. На телевидении, кстати, тот же сдвиг в пользу бесконечных сериалов со статичными персонажами и боссами недели, причём давно уже.

Классические истории — об обретении мудрости, один из путей к которой описал Кэмпбэлл, с чьим творчеством до сих пор все носятся. Но это давно не в тренде. Трендовые истории (что в кино, что в литературе, что в западной, что в восточной) — в лучшем случае об обретении уверенности и прочей самоактуализации. Кстати, о популярности бытового фэнтези. Не мономиф вообще ни разу. Методички об успешном успехе в литературе, говорившие, что читателю нужен катарсис, эмпирически можно признать устаревшими.

Я не спорю о вкусах, но, кажется, именно сейчас провёл границу «реализм/эскапизм». Которая не имеет никакого отношения к наличию в тексте фантастических допущений. И которую наш мир давным-давно перешагнул.