Пархом Гыпопо

«Бытомерку Vulgaris» можно сравнить со слоёным тортом: в нём не только персонажи резвятся друг на друге, но и слоятся сами реальности. Первый том — сухой корж, и бедный читатель давится им всухомятку, заглатывая вместе с архивной пылью. Зато второй слой — взбитый, жирный, сливочный троллинг. Калорийность автор подсчитать не сумел, так что диетологи правильной прозы восторга не выкажут.

Энциклопедия городской фауны. Том III

Бытомерка обыкновенная (*Bytomerka vulgaris*)

Класс: социально-бытовые насекомые.

Среда обитания:

Поверхность повседневного устройства. Удерживается на ней за счёт поверхностного натяжения привычек, распорядка, бытовых обязательств и графика ежемесячных платежей. К существованию глубины анатомически не приспособлена: специализированные органы её восприятия у вида отсутствуют. Поэтому сообщения о наличии дополнительных направлений пространства воспринимает как метафору, психическое расстройство либо повод сменить тему.

Кормовая база:

Всеядна. Хорошо усваивает рилсы, шортсы, новостные заголовки, скидки, чужие фотографии, сериалы, доставку еды, комментарии незнакомых людей и короткие порции возмущения. Особенно питательны чужие жизни, предварительно нарезанные алгоритмом на фрагменты продолжительностью до одной минуты. При длительном отсутствии информационного корма особь начинает самостоятельно проверять телефон.

Главный закон стада прост: живот держи полным, голову пустой.

Так трава проходит легче.

Взрослые знают, как надо жить.

Один копит рога, другой пиво, третий нирвану.

И каждый уверен, что остальные забивают голову дерьмом.

Мудрость рождается в муках.

Как правило, в тех же, что и запоры.

А если ты родился белым и с вопросами, тебя ждёт цирк.

Суровый быт. Бескрайний интернет. Изба. Первач. Коза.

В сети кипит война. Альфа-самцы против богинь автономии. Каждый прав. Каждый обижен. Пленных не берут.

А по эту сторону экрана — обыкновенная жизнь. Старая обида. Колючее одиночество. И отчаянные попытки согреться хоть обо что-нибудь.

Тёплый абсурд о людях, которым проще ненавидеть друг друга на расстоянии, чем заметить человека рядом.

Поверхность — это объём после кастрации. Ось Z удалена, ипотека одобрена, геометрия признана исчерпывающей.

«Жыжа Уготованная» — боковая ветвь, которая соединяется с приквелом цикла «Хлябь Обетованная», происходящая в том же посмертном мире, но на его дальнем, почти отрезанном краю. Это не прямое продолжение и не отдельная сказка «по мотивам», а альтернатива событий той же катастрофы: ещё один карман Хляби, куда заносит тех, кто однажды уже ошибся, не услышал, не удержался, сел не в ту машину, выбрал не то молчание, не тот страх, не ту слабость.

Под поселениями ворочается Пиявка — кормящий орган Хляби. Она питается не похотью и не смертью, а тревогой. Страхом потери: дома, места, статуса, своих людей, завтрашнего дня. На берегах стоят Сходы, поселения с правом на Дойку. В Гати власть держит Кряж: народ здесь выращивают, красивых и тревожных берегут, слабых бросают в Хлюпь, сильных проверяют голодом, грязью и клеткой.

Можно ли спасти другого человека, не делая спасение долгом? Можно ли любить, не присваивая? Жыжа ждёт, когда человек сам перепутает любовь с правом собственности.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхают чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Это история самой удачной неудачной жизни на свете. Парализованный сын аргентинских аристократов не может поднять руку — но входит в чужие сны, как вор в незапертый дом. Он составит карту мира, которого никто не видит, влюбится в девушку, которая его не узнает, и умрёт, так и не узнав от чего. А потом начнётся самое интересное.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Читатель!

Ты держишь не совсем начало.

Не совсем предисловие.

Не совсем приквел.

Скорее крышку коробки.

Сейчас она ещё закрыта. Внутри шуршит история. Там живые, мёртвые, те, кто ещё не решил, кем быть, и те, кто уже решил слишком давно. Там города. Черви. Любовь. Мафия. Власть. Предательство. Грязь. Трава. Кот, которому не повезло в одном варианте и почти повезло в другом.

Сейчас ты поднимешь крышку.

И что там окажется, зависит не только от меня.

Заходи.

Только не разувайся.

Тут грязно.

Пархом. Который Гыпопо.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Мир придумал не я. Мир придумал Прокофьев. Я в нём просто поселился — без спроса, но с уважением. Если хотите знать, откуда ноги растут, — читайте «Звёздную Кровь». Там корни. Здесь — то, что выросло само, когда никто не поливал.

Беззвёздная пыль — это буквально. Наверху — небо, в котором звёзд больше нет. Или есть, но они забыли, зачем светить. Внизу — грязь, руки, работа и жизнь на ощупь.

Ковчег — поселение на краю. Частокол, дым, люди. Здесь всё происходит медленно. Мир не спешит, и люди научились не спешить вместе с ним. Они работают, курят, дерутся, любят. Иногда — в таком порядке. Иногда — в обратном. Философию никто гвоздями не вбивает. Она сама торчит из каждой доски, как ржавый шуруп, о который вечно кто-нибудь цепляется рукавом.

Это не роман. Это скорее эхо. Когда закрыл чужую книгу, но мир никуда не делся, и ты продолжаешь в нём ходить — тихо, своими ногами, по чужой пыли.

А дальше — будет видно. Или не будет. Звёзд-то нет.

Знакомьтесь. Карандаш 2Т. Это западный Mind. Твёрдый, безжалостный инженерный ум. Он видит мир как механизм, измеряет сознание в нейронных связях, чертит графики поведения и строит четкие границы. Он знает, как всё работает, но понятия не имеет — зачем.

Карандаш 2М. Это наш Разум. Мягкий, размазанный, глубокий. Там, где Mind пасует перед словом «душа», Разум спокойно рисует экзистенциальную хтонь, тоску и мурашки. Он не умеет чертить ровные линии, зато понимает, что прячется в тенях между ними.

Пока Mind пытается вычислить математическую модель бытия, Разум разводит слякоть и штрихует бездну. А посреди этого философского спора ползет обычный рыжий таракан объективной реальности, которому плевать на обе концепции.

Если вы чувствуете, что ваш читательский или писательский стержень затупился о бытовуху — засуньте голову в этот текст. Пара оборотов, немного боли от слетевшей деревянной стружки иллюзий, и ваш взгляд на мир снова станет достаточно острым, чтобы про проткнуть им небосвод

Если долго стоять голыми ногами на грязном кухонном кафеле, можно насмерть простудить романтическую душу.

Этот текст — о столкновении бесконечного экзистенциального ноября с чугунной сковородкой быта. История о том, как тончайшая архитектоника нежности пытается выжить в условиях агрессивной физиологии и тотального сквозняка.

Роман о том, что под самым толстым слоем цинизма и пыли всегда прячется пронзительное желание тепла.

Читать стоя. Желательно в шапке.

П.С. Хармс тут не живёт. Он сюда заглядывает. Часто. Через замочную скважину.

Чёрные печатные буквы на ярко-зелёном фоне. Табличка под паутиной трещин разбитого стекла. Она сообщала, что здание принадлежит ЖКХ номер двадцать.

ЖКХ номер двадцать было малосемейной общагой при трамвайно-троллейбусном депо.

Девять этажей. Стены - грязно-мышиного цвета. Крыша - утыкана телевизионными антеннами, как испуганный ёж иголками. Антенны пытались поймать хоть что-то. Ловили только мглу.

"Уважаемы товарищи учёны!

Пишет вам Чесноков Борис Степаныч, тралфлот, порт Архангельск.

Дело у меня деликатно, но молчать мочи нету.

На жопе, товарищи, вскочило. Аккурат посерёдке, где сидеть положено..."

Цирк — он как жизнь. Не завсегда с шарами да конфетами. И детей не в кажной пускают.

Летний зной плавит мысли, превращая их в тягучий кисель. Говорят, чтобы найти себя, нужно заглянуть внутрь. Главное ничему не удивляться.

Три слоя.

Космос — порядок. Космы — хаос. И то, что между ними.

Четыре судьбы. Два тела. Ни одного простого ответа.

Здесь можно потерять дом. Можно потерять плоть.

А можно — обнаружить, что ты не один внутри себя.

Есть Машина.

Она считает безошибочно.

Есть Омут.

Туда уходит всё, что не поддаётся счёту.

И есть Жертва.

Без неё ничего не начинается.

Эта история — про инкубатор.

Про яйцо.

И про цыплёнка, который ещё не знает,

что однажды ему придётся вылупиться.

Рафик Невиноватый.

Закончена первая часть романа Космы Психеи. Спешите насладиться :)