Пархом Гыпопо

«Бытомерку Vulgaris» можно сравнить со слоёным тортом: в нём не только персонажи резвятся друг на друге, но и слоятся сами реальности. Первый том — сухой корж, и бедный читатель давится им всухомятку, заглатывая вместе с архивной пылью. Зато второй слой — взбитый, жирный, сливочный троллинг. Калорийность автор подсчитать не сумел, так что диетологи правильной прозы восторга не выкажут.

Главный закон стада прост: живот держи полным, голову пустой.

Так трава проходит легче.

Взрослые знают, как надо жить.

Один копит рога, другой пиво, третий нирвану.

И каждый уверен, что остальные забивают голову дерьмом.

Мудрость рождается в муках.

Как правило, в тех же, что и запоры.

А если ты родился белым и с вопросами, тебя ждёт цирк.

Суровый быт. Бескрайний интернет. Изба. Первач. Коза.

В сети кипит война. Альфа-самцы против богинь автономии. Каждый прав. Каждый обижен. Пленных не берут.

А по эту сторону экрана — обыкновенная жизнь. Старая обида. Колючее одиночество. И отчаянные попытки согреться хоть обо что-нибудь.

Тёплый абсурд о людях, которым проще ненавидеть друг друга на расстоянии, чем заметить человека рядом.

Поверхность — это объём после кастрации. Ось Z удалена, ипотека одобрена, геометрия признана исчерпывающей.

Энциклопедия городской фауны. Том III

Бытомерка обыкновенная (*Bytomerka vulgaris*)

Класс: социально-бытовые насекомые.

Среда обитания:

Поверхность повседневного устройства. Удерживается на ней за счёт поверхностного натяжения привычек, распорядка, бытовых обязательств и графика ежемесячных платежей. К существованию глубины анатомически не приспособлена: специализированные органы её восприятия у вида отсутствуют. Поэтому сообщения о наличии дополнительных направлений пространства воспринимает как метафору, психическое расстройство либо повод сменить тему.

Кормовая база:

Всеядна. Хорошо усваивает рилсы, шортсы, новостные заголовки, скидки, чужие фотографии, сериалы, доставку еды, комментарии незнакомых людей и короткие порции возмущения. Особенно питательны чужие жизни, предварительно нарезанные алгоритмом на фрагменты продолжительностью до одной минуты. При длительном отсутствии информационного корма особь начинает самостоятельно проверять телефон.

Это история самой удачной неудачной жизни на свете. Парализованный сын аргентинских аристократов не может поднять руку — но входит в чужие сны, как вор в незапертый дом. Он составит карту мира, которого никто не видит, влюбится в девушку, которая его не узнает, и умрёт, так и не узнав от чего. А потом начнётся самое интересное.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Читатель!

Ты держишь не совсем начало.

Не совсем предисловие.

Не совсем приквел.

Скорее крышку коробки.

Сейчас она ещё закрыта. Внутри шуршит история. Там живые, мёртвые, те, кто ещё не решил, кем быть, и те, кто уже решил слишком давно. Там города. Черви. Любовь. Мафия. Власть. Предательство. Грязь. Трава. Кот, которому не повезло в одном варианте и почти повезло в другом.

Сейчас ты поднимешь крышку.

И что там окажется, зависит не только от меня.

Заходи.

Только не разувайся.

Тут грязно.

Пархом. Который Гыпопо.

«Жыжа Уготованная» — боковая ветвь, которая соединяется с приквелом цикла «Хлябь Обетованная», происходящая в том же посмертном мире, но на его дальнем, почти отрезанном краю. Это не прямое продолжение и не отдельная сказка «по мотивам», а альтернатива событий той же катастрофы: ещё один карман Хляби, куда заносит тех, кто однажды уже ошибся, не услышал, не удержался, сел не в ту машину, выбрал не то молчание, не тот страх, не ту слабость.

Под поселениями ворочается Пиявка — кормящий орган Хляби. Она питается не похотью и не смертью, а тревогой. Страхом потери: дома, места, статуса, своих людей, завтрашнего дня. На берегах стоят Сходы, поселения с правом на Дойку. В Гати власть держит Кряж: народ здесь выращивают, красивых и тревожных берегут, слабых бросают в Хлюпь, сильных проверяют голодом, грязью и клеткой.

Можно ли спасти другого человека, не делая спасение долгом? Можно ли любить, не присваивая? Жыжа ждёт, когда человек сам перепутает любовь с правом собственности.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхают чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Знакомьтесь. Карандаш 2Т. Это западный Mind. Твёрдый, безжалостный инженерный ум. Он видит мир как механизм, измеряет сознание в нейронных связях, чертит графики поведения и строит четкие границы. Он знает, как всё работает, но понятия не имеет — зачем.

Карандаш 2М. Это наш Разум. Мягкий, размазанный, глубокий. Там, где Mind пасует перед словом «душа», Разум спокойно рисует экзистенциальную хтонь, тоску и мурашки. Он не умеет чертить ровные линии, зато понимает, что прячется в тенях между ними.

Пока Mind пытается вычислить математическую модель бытия, Разум разводит слякоть и штрихует бездну. А посреди этого философского спора ползет обычный рыжий таракан объективной реальности, которому плевать на обе концепции.

Если вы чувствуете, что ваш читательский или писательский стержень затупился о бытовуху — засуньте голову в этот текст. Пара оборотов, немного боли от слетевшей деревянной стружки иллюзий, и ваш взгляд на мир снова станет достаточно острым, чтобы про проткнуть им небосвод

Смерть — это не конец. Это попадание.

Мир, где материя держится на воле. Где тела существуют, пока душа тратит себя на их поддержание. Где города — это язвы внутри гигантского организма, пытающегося переварить человеческое сознание.

Здесь нет прогресса. Форма распадается быстрее, чем её успевают создать. Технологии невозможны — их стирает коллективное недоверие. Письменность бессмысленна — бумага гниёт быстрее, чем высыхаю чернила. Деньги тают, если их не тратить. Еда — это чужое воспоминание о вкусе.

Выжить можно только в городе. Но за стенами — туман, дороги-шрамы и охотники на свежих. А внутри — элита, жаждущая новых тел, и толпа, сжигающая остатки себя ради ещё одного дня.

Это не ад. Это не чистилище. Это желудок. И ты — его пища.

Добро пожаловать в Хлябь.

Чёрные печатные буквы на ярко-зелёном фоне. Табличка под паутиной трещин разбитого стекла. Она сообщала, что здание принадлежит ЖКХ номер двадцать.

ЖКХ номер двадцать было малосемейной общагой при трамвайно-троллейбусном депо.

Девять этажей. Стены - грязно-мышиного цвета. Крыша - утыкана телевизионными антеннами, как испуганный ёж иголками. Антенны пытались поймать хоть что-то. Ловили только мглу.

"Уважаемы товарищи учёны!

Пишет вам Чесноков Борис Степаныч, тралфлот, порт Архангельск.

Дело у меня деликатно, но молчать мочи нету.

На жопе, товарищи, вскочило. Аккурат посерёдке, где сидеть положено..."

Цирк — он как жизнь. Не завсегда с шарами да конфетами. И детей не в кажной пускают.

Летний зной плавит мысли, превращая их в тягучий кисель. Говорят, чтобы найти себя, нужно заглянуть внутрь. Главное ничему не удивляться.

Если долго стоять голыми ногами на грязном кухонном кафеле, можно насмерть простудить романтическую душу.

Этот текст — о столкновении бесконечного экзистенциального ноября с чугунной сковородкой быта. История о том, как тончайшая архитектоника нежности пытается выжить в условиях агрессивной физиологии и тотального сквозняка.

Роман о том, что под самым толстым слоем цинизма и пыли всегда прячется пронзительное желание тепла.

Читать стоя. Желательно в шапке.

П.С. Хармс тут не живёт. Он сюда заглядывает. Часто. Через замочную скважину.

Мир придумал не я. Мир придумал Прокофьев. Я в нём просто поселился — без спроса, но с уважением. Если хотите знать, откуда ноги растут, — читайте «Звёздную Кровь». Там корни. Здесь — то, что выросло само, когда никто не поливал.

Беззвёздная пыль — это буквально. Наверху — небо, в котором звёзд больше нет. Или есть, но они забыли, зачем светить. Внизу — грязь, руки, работа и жизнь на ощупь.

Ковчег — поселение на краю. Частокол, дым, люди. Здесь всё происходит медленно. Мир не спешит, и люди научились не спешить вместе с ним. Они работают, курят, дерутся, любят. Иногда — в таком порядке. Иногда — в обратном. Философию никто гвоздями не вбивает. Она сама торчит из каждой доски, как ржавый шуруп, о который вечно кто-нибудь цепляется рукавом.

Это не роман. Это скорее эхо. Когда закрыл чужую книгу, но мир никуда не делся, и ты продолжаешь в нём ходить — тихо, своими ногами, по чужой пыли.

А дальше — будет видно. Или не будет. Звёзд-то нет.

Рафик Невиноватый.

Закончена первая часть романа Космы Психеи. Спешите насладиться :)

Три слоя.

Космос — порядок. Космы — хаос. И то, что между ними.

Четыре судьбы. Два тела. Ни одного простого ответа.

Здесь можно потерять дом. Можно потерять плоть.

А можно — обнаружить, что ты не один внутри себя.

Есть Машина.

Она считает безошибочно.

Есть Омут.

Туда уходит всё, что не поддаётся счёту.

И есть Жертва.

Без неё ничего не начинается.

Эта история — про инкубатор.

Про яйцо.

И про цыплёнка, который ещё не знает,

что однажды ему придётся вылупиться.