Заходил
Создано с помощью нейросети
Накануне через надежных людей из самого Киева ему переправили любопытнейший труд — «Настольную книгу для молодых супругов с полным изложением правил супружеской жизни». Изрядно потрепанная рукопись, источавшая слабый аромат ушедших эпох и ученых изысканий, лежала перед ним как некий алхимический трактат. Издатель, чей нос и пальцы уже давно были перманентно испачканы несмываемой типографской сажей, затаив дыхание, переворачивал пожелтевшие страницы.
Создано с помощью нейросети
Осень 1914 года. В тихом, сонном уездном Проскурове — тоска, слякоть и глубокий финансовый кризис. Маленькая типография Марка Моисеевича на Александровской улице трещит по швам: заказов нет, керосин на исходе, а старый немецкий станок грозит отправиться на металлолом.
Но судьба знает, как спасти издателя! Случайная находка у базарного старьевщика переворачивает всё: в руки Марку Моисеевичу попадает рукописный шедевр самого профессора белой и черной магии Балтазавра Муция
На обложке, набранной затейливым дореформенным шрифтом, красовалось название, от которого у уездной горничной мгновенно перехватило дыхание и защипало в носу: «Что такое „Девственность“? Как предохранить себя от послѣдствій ея потери».
Руки Маланьи, привычные лишь к грубой работе, кухонной утвари и щеткам для пола, невольно задрожали, соприкасаясь с запретным печатным словом. В тишине опустевшего номера сорок второго отчетливо тикали настенные часы в деревянном футляре, отсчитывая секунды этого неожиданного открытия.
Проскуровские обыватели — от степенных коллежских регистраторов вроде Аркадия Павловича до скромных приказчиков, сидельцев и лавочников — принимали эти печатные откровения с таким благоговением, с каким истовый паломник прикладывается к чудотворной реликвии. Ни у кого из них не возникало и тени сомнения, когда очередной затертый буклет в дешевой типографской обложке безапелляционно заявлял о неизбежности «великих домашних революций», разоблачал козни коварных тещ или предлагал радикальные, псевдонаучные рецепты переустройства семейного и общественного уклада.
Там-то, на низеньком складном столике, сколоченном из сосновых досок, и произошло событие, круто изменившее судьбу не только самого Хаима Блюмкина, но, пожалуй, и всего проскуровского уездного бомонда. Старый, пропитой австрияк в потрёпанном сюртуке раскладывал пожелтевшие газеты, обрывки рекламных плакатов и заграничные журналы. Хаим Абрамович остановился перевести дух, как вдруг взгляд его зацепился за несколько тонюсеньких брошюр и иллюстрированных листков. Мелованная бумага, даже слегка заломанная по углам, выдавала заморское происхождение товара. Но пуще бумаги купеца привлекли картинки.
Марк Моисеевич любил свою типографию страстно и преданно. Он знал характер каждой литеры, помнил звук каждого зубчика в механизме старого чугунного пресса и лично проверял качество каждой пачки бумаги, поступающей на склад. В просторном помещении мастерской пахло густой олифой, свинцом, сухим клеем и отборным табаком. Подмастерье, сонный парнишка Семка, спозаранку растапливал чугунную печурку-буржуйку, разгоняя сырость, а печатник дядя Ефим методично протирал валы керосином.
Но искра, брошенная генеральшей Анной Павловной Корф и сдобренная циничными заокеанскими советами, уже упала на сухую и жаждущую перемен почву. Проскуровские матроны, вкусившие запретного плода независимости и оценившие всю прелесть ночных лекций вкупе с фланелевыми бастионами, оказались в ситуации жесткого информационного голода.