ПРОКЛЯТИЕ СТАРОГО ДОМА Детективно-мистическая повесть с львовским привкусом, кровью, картами и пережитками прошлого Есть во Львове места, где каждый камень имеет свою память, а каждая стена скрывает грех. Посреди старой площади Соборной когда-то стояла странная каменица под номером четырнадцать. У нее не было собственных боковых стен — она опиралась на чужие брандмауэры, а держалась вместе лишь благодаря железным путам-тросам, спрятанным под самой крышей.
Плотный сургучный пакет лег на полированную столешницу из красного дерева с глухим, солидным звуком, мгновенно заставив умолкнуть даже восторженно щебетавших у окна Монечку и Сарочку. Запах дорогой восковой печати, имперской бумаги и петербургской канцелярской пыли смешался в воздухе чайной с ароматом свежей выпечки, придавая моменту особую, почти осязаемую торжественность.
Тем временем Шмуэль бен Ицхок чувствовал себя самым богатым человеком на всем пространстве от Проскурова до самого Черного моря. Забыв о прошлых погромах, прыжках в каменецкий каньон и неудобных ночевках в навозных телегах Летичева, он теперь ходил по дому на цыпочках, боясь нарушить сон будущих наследников их общей империи. Его поношенный сюртук давно уступил место роскошному английскому сукну с атласными лацканами, однако в кармане, как и раньше, лежал он — главный инструмент их общего счастья. Шмуэль заглядывал в детскую не просто как тронутый отец, а как стратег, инспектирующий новые стратегические территории.
АХ, ПРОСКУРОВ, ПОДОЛИЯ, ШАБАТ И... ПОЛНЫЙ КРАХ ВСЕХ ПРИДАНЫХ!
Все на борт! Застегивайте туже сюртуки, прячьте подальше галоши и проверяйте свои семейные списки — скоро на этой странице в свет выходит первая часть самой громкой авантюрной комедии нашего края: «ЗАПИСНАЯ КНИЖКА МАКЛЕРА ПЕКАРСКОГО»!
Кто же он такой, этот таинственный владыка сердец и разрушитель семейных устоев? Встречайте: Шмуэль бен Ицхок Пекарский — неудачливый, но несокрушимый маклер из Проскурова, который в один прекрасный день находит в поезде заветный сафьяновый блокнот профессиональной свахи и решает, что он теперь владелец человеческих судеб.
#МаклерПекарский #Проскуров #Подолия #ЕврейскийЮмор #Авантюры #НоваяКнига #ЧитаемПоРусски
Хозяин дома, гордо выпрямившись у полированного аппарата, выполнял роль жреца неведомого культа. Он бережно, словно хрупчайший фарфор, извлекал из конверта тяжелую черную пластинку, протирал ее бархатной тряпочкой, заводил тугую пружину с помощью тяжелой металлической ручки, которая издавала характерный сухой треск храповика, и, затаив дыхание, аккуратно опускал тяжелую мембрану с корундовой иглой на вращающийся диск.
Павел откинулся на спинку скрипучего стула, тяжело вздохнул и потер уставшие от сияния монитора глаза. На соседнем столе лежали пожелтевшие чертежи прадеда с расчетами высоковольтных трансформаторов и старые фотоальбомы. Контраст между инженерной мощью прошлого и нынешним технологическим тупиком провинции был разительным.
Внутри царил полумрак, густо затянутый махорочным дымом. Стены заведения помнили еще австрийские кофейные обои, поверх которых легли десятилетия советской масляной краски цвета морской волны. Воздух здесь имел собственную плотность и состав: смесь кильки в томате, едкого запаха денатурата, дешевого одеколона и горького табачного перегара. На высоких столиках без скатертей стояли липкие граненые стаканы. Никто не спрашивал лишних документов, никто не возмущался грубоватым окрикам буфетчицы — здесь все были равны перед лицом утренней жажды.
Шарманка была голосом улицы. Голосом бедности. Голосом надежды. Она была частью города, такой же привычной, как пыль на мостовой или звон колоколов. И без неё город был бы другим — тише, беднее, скучнее.
Мужья, возвращаясь поздно вечером из своих клубов и присутственных мест, валились с ног от мнимой усталости, падали на мягкие диваны и засыпали богатырским сном, совершенно не замечая, как их благоверные часами сидят перед потухшими каминами в глубокой задумчивости. В этом застывшем провинциальном мирке ничего не происходило. Никаких тебе столичных скандалов, никаких громких любовных интриг, за исключением разве что давнишней истории с пропажей уездного сена или мелких перепалок на базарной площади. Женщины чувствовали себя запертыми в золотой клетке уездного бытописания, где каждый день был точной копией предыдущего, а горизонт планирования ограничивался выбором меню на обед.
Перед ним на низком деревянном столике стояла кружка остывающего чая с липой и лежала свежая подшивка «Литературной газеты». Вокруг царила та благословенная гармония, которую он так долго выстраивал по собственной жизненной схеме: ухоженный сад с аккуратными рядами помидоров, наливающийся соком виноград на шпалерах и мерный шелест листьев под легким вечерним ветерком. Никаких производственных авралов, никаких планеркок в парткоме и никаких споров с главными инженерами. Только покой, заслуживший право на существование честным трудом.
Британская база в Проскурове информация из интернета
Русский бронеавтомобильный дивизион Королевской морской авиационной службы (англ. Armoured Car Squadron № 15 Royal Naval Air Service — RNAS) — уникальное британское добровольческое подразделение под командованием коммандера Оливера Локкер-Лэмпсона, воевавшее на стороне Российской империи в годы Первой мировой войны.
История их полевого лагеря в Проскурове (ныне Хмельницкий, Украина) связана с периодом тяжелого отступления союзных войск летом 1917 года.
Это не скучная краеведческая справка. Это не приторная ностальгия.
Это уездный нуар и городское фэнтези.
1890 год. На углу Александровской закладывают фундамент. Земля отсужена по подложному векселю у вдовы, которая в сердцах бросает страшное проклятие. Место мечено. Здание начинает расти, принимая причудливые, пугающие очертания... слона с опущенным хоботом.
Но проклятие не отпугивает авантюристов. Оно притягивает их.
Здесь, под одной крышей, сплетаются судьбы:
Хаим Блюменталь — купец с железной хваткой, который не просто владеет рестораном, а повелевает его темной энергией.
Пани Хелена — роковая варшавянка, ставшая серым кардиналом и духовным наставником этого грешного места.
И Черный Кот, чьи янтарные глаза видят истинную цену любого векселя.
Так начиналась эта история. История о людях, которые умели элегантно одеваться в эпоху всеобщего дефицита, танцевать буги-вуги на осколках империй и улыбаться там, где положено было мрачно смотреть в светлое будущее. Впереди лежали годы расцвета и гонений, подпольные сделки на базарной площади, комичные баталии с комсомолом, неизбежное взросление, превращение в добропорядочных граждан и — через десятилетия — удивительный мост в совершенно иные миры, где внуки этого самого стиляги будут писать код для искусственного интеллекта в далекой Америке. Но все это будет позже. А пока герой поправляет узел узкого галстука-«селедочки», подхватывает потертый кожаный чемоданчик с пластинками и делает первый шаг на брусчатку, которая помнит абсолютно всё.
Проскуров горел часто. Как и любой деревянный город. Пожары были такой же частью жизни, как дождь или снег. И каждый раз, когда пламя поднималось над крышами, кто-то вспоминал о трубочистах. Но их не было.
Мир казался прочным, как колесная ось, а Проскуров — пупом земли, вокруг которого послушно вращаются все остальные глупости этого большого и непонятливого света.
Создано с помощью нейросети
Прямо посреди улицы с пронзительным, скрежещущим металлическим звоном проносилась громоздкая конка, запряженная парочкой усталых, опущенных к земле ломовых лошадей. Колеса экипажей стучали по брусчатке с такой бешеней скоростью, что казалось, будто весь этот мир несется куда-то в пропасть без единого тормоза. Вокруг сновали разносчики газет, кричавшие на непонятном, ломаном английском языке, итальянские торговцы фруктами, зазывавшие покупателей громкими гортанными выкриками, и молчаливые, суровые полицейские в синих мундирах и шлемах, которые вальяжно покачивали в руке массивные деревянные дубинки.
Создано с помощью нейросети
Почтальон Шлема не уходил. Он стоял на почетном месте, ожидая если не рубля за доставку, то хотя бы грандиозного скандала, который непременно должен был разразиться в семье Запей-Денко при виде заграничных вестей. И он не ошибся в своих ожиданиях.
Летом 1904 года в Проскурове стояла невыносимая жара. Пыль, как желтая мгла, стояла над улицами; извозчики дремали на облучках, прикрыв глаза козырьками; собаки, высунув языки, лежали в тени плетней, и даже базарные торговки, обычно бойкие и шумные, говорили вполголоса, словно боялись разбудить солнце.
А по Соборной, тяжело переваливаясь, медленно тащилась зелёная бочка. Она была старая, облупленная, с запахом гнили и ржавчины, и рядом с ней, сгорбившись, шёл человек. Он был бос, в рваной рубахе, с шапкой, в которой ходил и зимой, и летом. Он вёз воду. Тот самый проскуровский водовоз, о котором никто не пишет в газетах, чьё имя не сохранилось ни в одной архивной бумаге, но без которого город не мог прожить и дня.
Создано с помощью нейросети
Время течет неумолимо, меняя не только города, но и сам порядок вещей. Сегодня ценники на обложках новых изданий достигли таких высот, что заниматься книжным шопингом просто не поднимается рука. Заходить в современные книжные магазины стало сродни посещению музея роскошной старины — смотреть можно, трогать боязно, а покупать нет никакого смысла.
Освещение улиц было вопросом личной инициативы домовладельцев — если хозяин не желал ставить фонарь, улица погружалась во мрак. И в этой тьме, как в тумане, бродили водовозы с огромными бочками. Помню, как взрослые спорили: одни принципиально не пили колодезной воды, доверяя только проточной, Бугской, привезенной в деревянных ведрах. А по вечерам, когда город затихал, только перестук копыт о редкую брусчатку Александровской улицы нарушал покой этой странной, почти деревенской жизни, которую мы тогда считали единственно возможной».
На окраине, в полутемной квартире рабочего Маниловского — авторитетного слесаря, колебавшегося между левыми эсерами и боротьбистами — Алексеева ждал сюрприз. Комната была набита людьми, пахла сыростью и кипятком. У нетопленой печурки, закинув ногу на ногу, сидел человек в поношенном студенческом френче и чистых, не по-жмерински начищенных сапогах.
— Ой, сынок, это не передать словами... В нем был такой глубокий, сливочный дух топленого молока, чуток медовой сладости, а внутри — тонюсенькая, как ниточка, спиралька домашнего темного повидла с кислинкой. А на срезе чернели зернышка мака и поблескивали кусочки поджаренных грецких орехов. Оно не холодящее было, нет! Оно во рту таяло медленно-медленно, густо, обволакивающе. Съешь такой кусок — и на душе благодать. Никакая хворь не страшна.
Доктор всю дорогу молчал, глядя в окно на пустые дворы, а когда мы приехали, молниеносно выпрыгнул из коляски и побежал в открытую дверь мазанки. Мы работали вместе всю ту неделю — он спасал тела своей аптечной наукой и тяжелым трудом, а я возил его по лужам и грязи, доказывая, что наш старый Проскуров умеет выживать даже тогда, когда сама смерть заглядывает ему в глаза.
Дорогие наши читательницы! Что Вы знаете про терпкий запах кулис, шуршание дорогих шелков и звенящую тишину перед самым главным монологом вашей жизни?
Перед вами не просто книга. Это история невероятной, пронзительной судьбы Катерины Срединской — женщины, которая прошла путь от холодных лукьяновских каморок и пепелища сожженного театра в Каменец Подольском до ослепительных королевских лож Парижа, Вены и Бродвея.
Ей рукоплескали короли, ее ноги усыпали миллионами алых роз, а французская и американская пресса возвеликивала ее как божественную «Мадам Катрин». Но знаете, что пряталось за этой золотой клеткой, за бриллиантами и бешеным ритмом Нью-Йорка?
Одиночество в роскошных номерах гранд-отелей. Тихие слезы в подушку под шум чужого парижского дождя. И незаживающая, жгучая рана в груди — память о том самом единственном человеке, оставленном в заснеженной России, и о родных брусчатых улочках далекого Подолья, где все начиналось.
Мендель — коренной подольский еврей, родом из небольшого местечка под Сатановом. Его дед еще принизывалсся арендными делами на мельницах, а отец был простым бондарем, мастерившим крепкие дубовые кадки для местных винокурен. Сам Мендель сызмальства привык к тяжелому труду и лошадям: подростком помогал дяде перегонять табуны и возить лесной припас из каменецких лесов. Когда местечко стало тесным, а заработки иссякли, подался на заработки в растущий Проскуров. Поначалу перебивался случайной работой на складах, пока не скопил на свою первую потрепанную бричку и хромую кобылу. С тех пор козлы извозчичьего экипажа стали его постоянным домом.
Создано с помощью нейросети
В базарные дни Проскуров пре доставлял зрелище поистине живописное и грандиозное: на обширной базарной площади кипела многоязычная ярмарочная стихия, где густо переплетались украинская речь крестьян, говор приезжих еврейских торговцев и командные окрики нижних чинов местного пехотного полка.
Осторожно вскрыв конверт костяным ножом, Шамис извлек на свет лист плотной бумаги с изящным водяным знаком и размашистым, выполненным черной тушью каллиграфическим почерком управляющего Штерна. Письмо начиналось с официальных любезностей, за которыми скрывалась вполне конкретная и весьма интригующая деловая суть. Управляющий столичной литографии сообщал, что до них дошли слухи об исключительной популярности оригинальных декоративных паспарту, которые Шамис заказывал у местных проскуровских граверов для оформления парадных портретов офицеров и именитых горожан. Штерн прямо предлагал проскуровскому фотографу рассмотреть возможность передачи или частичного выкупа прав на уникальные медные клише с изображением стилизованных имперских регалий и редких вензелей.
Создано с помощью нейросети
Поручик Лазарев, уроженец тихих волынских мест, вошел в полутемное помещение фотосалона с резким порывом осеннего ветра. Его гимнастерка сидела безупречно, пуговица к пуговице, но на молодом, еще по-детски чистом лице застыла тень глубокой, сосредоточенной тревоги. Через три дня его маршевая рота эшелоном отправлялась на Юго-Западный фронт, прямо в жерло грохочущей мясорубки Первой мировой войны. Ему было всего двадцать два года, и перед лицом надвигающейся бойни он отчаянно цеплялся за единственное чистое, что оставалось в его разваливающемся на глазах мире — за образ своей невесты, юной гимназистки Анны, оставшейся ждать его в родительском доме на берегу Случи.
Это история о человеке с золотыми руками, который умел гравировать любые печати мира, но всю жизнь работал в тени чужих амбиций, пока молодой и дерзкий Шамис не принес ему безумный заказ на «благодарность от принца Бурбона».