Нора Уитмор

Она вошла через служебный вход, которым пользовались санитары и поставщики, — тяжелая железная дверь, крашеная суриком, поддалась с привычным, глухим, почти жалобным скрежетом. Внутри было тихо, как в склепе, только где-то далеко, в хирургическом крыле на первом этаже, горел электрический свет — холодный, белый, беспощадный — и слышались приглушенные расстоянием и стенами голоса. Ночное дежурство. Операция? Или просто сестра милосердия, забывшая погасить лампу. Виктория скользнула в тень,...

Обсуждали с знакомой сегодня мои успехи в писательстве, после она спросила: «Зачем тебе это? Сидишь, выдумываешь...» А для меня это не выдумка. Это — проживание. Писательство для меня — это тихий бунт против хаоса в голове. Мысли, чувства, обрывки диалогов — всё это ноется внутри, как навязчивый звук. Но стоит усадить их на страницу, дать им имена и мотивы — они утихают. Превращаются из шума в музыку. Или хотя бы в внятный текст. Через чужие (или не очень?) судьбы я задаю себе вопросы, на...

Дверь закрылась с гулким, финальным стуком. Виктория осталась одна в гробовой тишине, разорванной лишь ее собственным прерывистым, свистящим дыханием и навязчивым, зловещим тиканьем настенных часов, отсчитывающих уже не секунды, а безжалостно утекающие часы до часа «икс», до момента, когда улики будут навсегда похоронены. Чувство ярости, холодной, острой и беспощадной, подступило к горлу, сдавило его. Ярости на его трусость, на его продажную слепоту, на весь этот мир, готовый закопать...

Привет! Меня не спрашивают, как я пишу, но я хочу поделиться. Не про технику, а про то, как находить слова, когда их нет. Как не бросить на полпути. Как не бояться чистого листа. Вот мой личный свод правил, который я держу в заметках. Не истина в последней инстанции, а просто то, что сработало для меня. 1. Пиши «плохо» Самый важный совет. Первый черновик — не место для блеска. Это место для сырой, некрасивой, живой глины. Разреши себе писать коряво, банально, с ошибками. Стирать потом...

— Мы могли бы быть великими, Финна, — продолжил он, наконец медленно поворачивая к ней лицо. Его черты были теми же — острыми, скульптурно прекрасными, но теперь в них не было и тени того живого, почти одержимого огня открытия, того взаимного узнавания, что она видела раньше. Была лишь усталая, почти скучающая ясность учёного, который наблюдает предсказуемую химическую реакцию. — Мы были на пороге создания нового языка. Не языка описания реальности, как все эти жалкие художники. А языка её…...

Сегодня случилось это. Я нажала кнопку «лпубликовать». Не буду врать - пальцы дрожали. Не от страха, а от странного, щемящего трепета, знакомого любому, кто хоть раз держал в руках чистый блокнот перед началом новой истории. Только этот блокнот - целая книга. А история в нём выстрадана каждой клеткой. Кажется, будто выставляешь на всеобщее обозрение не текст, а кусок собственной нервной системы, аккуратно извлечённый и разложенный на страницах. Все эти монстры и ангелы, что жили тихо в...

— Мы и были детьми, — сказала Финна, и в её голосе прозвучала не защита, а констатация. — Детьми, которые, возомнив себя умнее всех, решили, что играют в богов. Но игра закончилась. Мы повзрослели. Увидели настоящую кровь, а не театральную краску. И нам, в отличие от тебя, стало по-настоящему, до тошноты, до дрожи в коленях, страшно. А тебе — нет. Поэтому ты и останешься здесь. В своём прекрасном, стеклянном, пустом склепе, со своими безупречными чертежами и мёртвыми схемами. Потому что богу,...

— Ты боишься, — констатировал он тихо, настолько тихо, что слова были предназначены только для неё, хотя в звенящей тишине их, наверное, слышали все. — Хорошо. Это правильно. Это… здоровый рефлекс. Потому что страх, Финна, — лучший, самый прочный и долговечный клей в мире. Он связывает людей крепче любви, сильнее дружбы, надёжнее любых клятв на крови. Любовь может проржаветь, дружба — рассыпаться от времени или предательства. Но страх? Страх перед последствиями, перед падением в ту же бездну,...

Оранжерея в тот вечер не была убежищем. Она была склепом. Склепом для только что умершей иллюзии, для трупа их общей веры в собственную исключительность. Воздух под закопченными стеклянными сводами, обычно живой влажным, сладковатым дыханием земли и творческой пыли, сейчас был тяжёл, спёрт и мёртв, как в запертом наглухо погребу, куда только что опустили гроб. Свет гирлянд, который всегда казался тёплым и праздничным, рождающим уютные, пляшущие тени, сегодня лизал кирпичные стены и груды...

Он замер посреди серого, безликого коридора, превратившись в островок абсолютного, кричащего отчаяния в безмятежном потоке равнодушной студенческой жизни, текущей мимо. Его взгляд, полный животной боли, метнулся к зловещей, теперь закрытой двери кабинета заведующей, потом обратно, к дальнему, тёмному концу коридора, где только что скрылась его разбитая мать. Он сделал резкий, порывистый шаг к матери, но остановился на полпути, будто вспомнив что-то ужасное, непреодолимое. Потом шаг — уже к...

Первый, предсказуемый и оттого ещё более мучительный акт тихой, бытовой драмы начался с абсолютной, бесчувственной пунктуальностью — ровно в 11:30, как по бою курантов. В дальнем конце серого, потёртого линолеумного коридора, из тени служебного проёма, появилась фигура в синем, поношенном, вылинявшем от химии рабочем халате. Марта Мендес. Её вызывали из подсобки, где она только что закончила утренний обход и, вероятно, собиралась передохнуть с чашкой чая из термоса. Женщина шла медленно,...